Битва за битвой - Илья Городчиков

как десять лет. Я поднимался на восточную стену каждое утро, вглядываясь в дымку над холмами, где заснеженные гребни Сьерра-Невады белели на фоне свинцового неба, и каждый раз видел одно и то же: пустоту. Ни дыма, ни всадников, ни сигнальных костров. Только ветер, гнавший позёмку по замёрзшей земле, да редкие крики чаек, круживших над портом в поисках подачек.

Люди устали. Не от войны — от неизвестности. Американцы не штурмовали, но и не уходили. Их лагеря, растянувшиеся по восточным холмам, дымили десятками костров каждую ночь, и эти огни, мерцающие в темноте, были как глаза голодного зверя, который ждёт, когда жертва обессилеет. Запасы таяли. Марков, всегда спокойный, теперь ходил мрачнее тучи и на вопросы отвечал односложно: «Ещё держимся. Но если так пойдёт дальше, через неделю начнётся голод». Порох берегли как зеницу ока, пули лили из свинца, снятого с крыш, и каждый выстрел был на счету. Люди ели лепёшки из желудей, перемешанные с отрубями, и запивали кипятком, в котором плавали сушёные ягоды, собранные ещё летом.

Я сидел в кабинете, перебирая донесения, которых с каждым днём становилось всё меньше, и чувствовал, как внутри нарастает глухая, тягучая тоска. Десять дней. Токеах ушёл десять дней назад, и с тех пор — ни слуху, ни духу. Финн, оправившийся от ран, уходил в разведку каждую ночь, возвращался под утро, злой и промёрзший, и каждый раз качал головой: «Ничего. Тишина. Американцы сидят в лагере, ждут». Ждут. Чего? Подкрепления? Снега, который перережет последние тропы? Или нашей смерти от голода?

Я уже начал думать, что Токеах не вернётся. Что его отряд, ушедший в горы, погиб в снежном заносе или наткнулся на засаду. Что надежда, которую я лелеял все эти дни, была всего лишь самообманом. И когда на одиннадцатый день утром в дверь постучали, я не сразу понял, что это значит.

— Павел Олегович! — голос Лукова, хриплый, взволнованный, прорвался сквозь тяжесть моих мыслей. — Они вернулись! Токеах! У ворот!

Я выбежал из ратуши, не чувствуя холода, не замечая людей, которые шарахались в стороны, глядя на меня расширенными глазами. Ноги сами несли меня к восточным воротам, где уже толпился народ, где слышались крики, плач, молитвы.

Он стоял у ворот, опираясь на длинное копьё, и лицо его, изрезанное морщинами, было чёрным от копоти и мороза. Одежда висела клочьями, на левом боку темнело пятно запёкшейся крови, но он держался прямо, и в его глазах, усталых, воспалённых, горел тот огонь, который я видел только в бою. За его спиной, растянувшись по дороге, шли люди. Много людей. Индейцы в оленьих шкурах, с луками и ружьями, с томагавками за поясом. Они шли молча, и пар от дыхания поднимался над ними, как дым над костром.

— Двести, — сказал Луков, подойдя сзади. — Двести воинов. И ещё сорок — женщины, старики, дети. Везут припасы на нартах.

Я шагнул к Токеаху, и он, отпустив копьё, подался вперёд. Мы обнялись, и я почувствовал, как его тело, жёсткое, как корень старого дуба, дрожит от усталости.

— Вернулся, — сказал я, и голос мой дрогнул.

— Вернулся, — ответил он, и в этом слове было всё: и боль, и надежда, и обещание.

Мы прошли в ратушу, и пока индеец отогревался у печи, пил горячий чай, заедая его чёрствым хлебом, я слушал его рассказ, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду.

— Я прошёл все племена, — говорил он, и голос его был глухим, надтреснутым от долгого молчания. — Юты, пайюты, шошоны, даже те, кто когда-то воевал с нами. Я говорил им: русские давали вам землю, железо, защиту. Теперь они в беде. Помогите. Многие отказались. Боятся американцев, боятся потерять свои земли, боятся умереть. Но те, кто помнит, как мы вместе сражались с испанцами, как вместе строили этот город, пошли со мной. Двести воинов. Лучшие стрелки, лучшие охотники.

— Потери? — спросил я.

— Пятеро погибли в горах. Снег, обвалы, холод. Но мы принесли припасы. Мясо, вяленую рыбу, коренья, жир. Этого хватит на две недели, если экономить.

Две недели. Срок, который давал нам передышку. Две недели, чтобы продержаться, чтобы дождаться помощи, которая не придёт, или чтобы умереть, пытаясь.

— Американцы знают, что ты уходил? — спросил я.

— Знают. Их лазутчики видели нас. Но они не знают, сколько нас. Не знают, где мы были. Не знают, что мы принесли припасы. Думают, мы ушли навсегда.

Я хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь постучали, и на пороге появился Финн. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, цепким.

— Павел Олегович, — сказал он, и в голосе его прозвучало то, чего я не ожидал: тревога. — Только что пришёл дозорный. Видел колонну на южной дороге. Человек пятьдесят. Идут к мормонам.

Я замер. Мормоны. Их деревня стояла у восточных холмов, в двух верстах от города. Они держались особняком, не участвовали в боях, но и не мешали. Я надеялся, что они сохранят нейтралитет, что американцы не тронут их, что они переждут войну в своём тихом уголке. Но колонна на южной дороге означала только одно: мормоны сделали выбор, перейдя на другую сторону.

— Узнай, — сказал я Финну. — Точно.

Он кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя на Токеаха, на его измученное лицо, на свежие шрамы, пересекавшие щёку.

— Отдыхай, — сказал я. — Завтра будет новый день.

Он кивнул и, опираясь на копьё, вышел.

Через час Финн вернулся. Лицо его было серым, руки дрожали.

— Мормоны перешли к американцам, — сказал он, и голос его был глухим. — Вся община. Бригам Янг привёл своих людей к присяге. Они открыли ворота, впустили колонну. Теперь в их деревне стоят американские солдаты. Человек сто, не меньше. И пушки. Две полевых.

Я закрыл глаза. Мормоны. Те, кого мы приютили, кому дали землю, кого кормили, когда они умирали с голоду. Они предали нас. Продали за обещания, которые американцы никогда не сдержат. Продали за золото, которого у них не было. Продали за страх, который разъедал их души.

— Предатели, — прошептал я, и слово это было горьким, как полынь.

— Не все, — сказал Финн. — Часть мормонов отказалась. Они ушли в лес, к югу. Говорят, человек двадцать. Бригам их проклял, но они не вернулись.

Двадцать из ста. Мало. Но это были