Ювелиръ. 1811. Москва - Виктор Гросов

начал синхронно поворачивать головы к дверям: сначала кучка дворян слева, затем остальные. Какой-то молоденький поручик расплылся в предвкушающей улыбке, явно ожидая шикарное представление.

Я понял кто это, шепотки подсказали.

Федор Васильевич Ростопчин. Несмотря на временное отсутствие официальных постов, неформальное влияние этого человека было огромным. Свиту графа составляли те самые столичные патриоты, у которых любовь к царю-батюшке гармонично сплеталась с лютой ненавистью к любым проявлениям интеллекта. Этих людей стоило опасаться: обладая подвешенными языками, они свято верили в превосходство исконных традиций над прагматичностью.

Разделяя толпу хозяйским шагом, граф отвесил церемонный поклон Екатерине, бросил пару реплик знакомым и наконец-то сфокусировался на моей персоне. Губы Ростопчина тронула вполне дружелюбная улыбка.

— Болтают, барон, вы нынче изрядно страху на московского обывателя нагнали своей адской колесницей, — протянул он. — А ведь испокон веку нам и обычных лошадок за глаза хватало.

О как. С места в карьер?

По залу прокатился одобрительный смешок. Блестящий выпад. Присутствующие приосанились, почувствовав свое превосходство над новомодными чудачествами.

Ввязываться с ним в турнир по остроумию на радость публике было бы глупо, на своей поляне этот краснобай порвал бы меня в клочья.

— Тягловой силы всегда было в избытке, Федор Васильевич, — ровно парировал я. — В отличие от времени.

Острый взгляд Ростопчина уставился на мое лицо.

Великая княжна хранила величественное молчание, пока доверенный слуга пристраивал футляр на изящном столике поблизости. Уносить трофей в дальние покои никто не собирался, оставляя подарок на всеобщем обозрении.

Граф считывал эту атмосферу, сохраняя расслабленную манеру. Его показная мягкость вызывала какое-то внутреннее неприятие.

Ох, Толя, кажется, ты действительно попал в рассадник змей.

От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤

Глава 15

Ростопчин держался легко и расслабленно. Сановник вежливо улыбался и ронял короткие реплики. Со стороны казалось, будто возня вокруг меня — просто очередная забавная безделица.

С откровенным хамом иметь дело сподручнее, он сам вываливает свою суть на всеобщее обозрение. Здесь же иной случай. Речи лились мягко, однако после такой патоки собеседник незаметно для себя оказывался вывалянным в грязи. Слегка, самую малость, ровно настолько, чтобы светская толпа с удовольствием дофантазировала остальное.

Знакомая порода. И вывели ее давно.

Такие типажи не всегда протирают штаны в высоких креслах, зато они умеют вовремя улыбнуться, к месту назвать тебя «глубокоуважаемым» и похвалить так, что хочется немедленно вымыться. Впрямую они врут редко, поскольку прямая ложь чревата. Гораздо удобнее выдать правду, вывернув ее наизнанку. После подобного словесного пируэта ты вроде стоишь на прежнем месте и толкуешь о том же самом, однако толпа уже косится с подозрением: мутный, слишком умный, чужак.

Граф Федор Васильевич оказался ярчайшим представителем этой скользкой касты.

Прямо критиковать машину глупо — вон она, остывает у крыльца на глазах у половины особняка. Оспаривать рубиновый знак бессмысленно — он покоится в шкатулке Екатерины Павловны. Ставить под сомнение мое мастерство тоже не с руки при живом-то личнике на лице хозяйки.

Поэтому Ростопчин зашел с фланга. Под сомнение ставилось само право притащить в первопрестольную нечто доселе невиданное.

— Вы много успели, барон, — произнес граф, вновь повернувшись ко мне. — Украшения, изобретения. Теперь вот Москва о вас говорит.

Фраза, казалось бы, вполне невинная, а при невнимательном прослушивании даже уважительная. Местные завсегдатаи умели вслушиваться. В подобных гостиных ловят излом брови и улыбки.

Я пожал плечами.

— Хуже, когда чешут языками без всякого повода.

Ростопчин мягко усмехнулся.

— Сооружение у крыльца вышло весьма… примечательным. Местным рысакам он особенно пришелся не по вкусу.

По залу вновь прокатился беззлобный смешок. Ростопчин, как видится, намеревался низвести машину до уровня ярмарочной диковины, эдакого балаганного шума.

Несколько молодых франтов неподалеку слушали графа с явным удовольствием. Им льстило, что кто-то столь искусно озвучивает их собственные смутные страхи. Юнцы толком не определились с отношением к «Авроре», да и к моей персоне. Зато Ростопчин заботливо предложил им уютную версию. Достаточно сослаться на хваленую московскую осторожность.

Он еще что-то говорил про дороги и кареты, про их преимущество. Я в какой-то момент даже потерял нить разговора, уж слишком витиевато он плел кружева. Ему поддакивали, я покосился на Катишь. Она внимательно слушала и не вступала в диалог.

Ростопчин вздохнул.

— Матушка-Москва держится людьми.

Я не совсем понял к чему он, потому что отвлекся. Да и не интересно мне было с ним. Но хитер и коварен, этого у него не отнять. Что там он сказал? Держится людьми?

— Да, людьми, — эхом отозвался я. — Потому-то вдвойне паршиво терять их по дурости.

Ростопчин впервые за вечер перестал улыбаться одними глазами.

— По дурости? — переспросил он бархатным тоном.

— Да, из-за разбитых трактов. Из-за пустых интендантских складов. Из-за безалаберности на местах. Список можно продолжать бесконечно.

А в чем я не прав? Это беда была столетиями, да и помниться Ростопчин в свое время тоже не сильно хорошим хозяйственником был. По крайней мере, я не припомни обратного из истории.

Сановник наверное дожидался того, что выведет меня из себя. Но я тупо не слушал его предыдущую болтологию, просто уцепился за последнюю фразу. Вроде даже зацепил бедолагу.

Граф примирительно развел руками, снисходительно уступая.

— Склады, мощение улиц, гужевой транспорт… вещи необходимые. Спору нет. Но разве это дает любовь к Отечеству?

Чего? А патриотизм он к чему привел? Я ненароком посмотрел на окружающих. Публика как мне кажется, тоже не совсем поняла перемену темы, но все равно стояла на стороне графа.

Накатило дежавю. Сама природа этих скользких демагогов веками оставалась неизменной. Они с придыханием вещают о верности, долге и духовных скрепах. Стоит задать конкретный вопрос о запасах пороха, графиках поставок или обучении рекрутов — разговор брезгливо клеймят «мелочным».

Самое забавное начинается с приходом реальной беды. Тогда всем мгновенно требуются те самые «мелочи»: медикаменты и мужики с мозолями на руках. И разгребать разруху приходится мастеровым, пока златоусты пишут красивые рапорты о патриотизме.

Меня раздражал образ мыслей графа. И такие люди мне были знакомы и в прошлой жизни. У них берется фундаментальное, священное понятие и намеренно спаривается с чем-то максимально приземленным. Любовь к Родине — и пыльный склад. Воинская честь — и сухари. Сила народного духа — и мешок овса. Героический подвиг — и грязный бинт. На фоне подобных контрастов любой прагматик, пекущийся о реальной подготовке, выглядит жалким крохобором, недостойным рассуждать о высоких материях.

Мои современники из двадцать первого века владели этим искусством в совершенстве. При попытке выяснить