Ювелиръ. 1811. Москва - Виктор Гросов

— Барон!

Лодыгин опешил нахмурился.

— Вы хотите забрать его с собой? — я озвучил очевидное, разглядывая задумчивое лицо Давыдова.

Лодыгин глядел на Давыдова с такой надеждой, что мне стало почти жаль его. Вот и наживка для заблудшей души: кони, сабли, мундир и смысл жизни в уставе.

— Посмотрим, — Давыдов не спешил с обещаниями. — Переговорю с родней. Если Александр Михайлович готов.

— Я готов! — выпалил Лодыгин.

— Нет, — Давыдов остудил его пыл. — Вы только хотите быть готовы. Это разные вещи.

Лодыгин проглотил замечание. Впервые на моей памяти он не полез в бутылку.

— Для начала — извольте поправиться, — закончил Денис Васильевич. — Рану не бередить, с бароном до моего отъезда не стреляться. Если не справитесь с этим — забудьте.

Гусар в лице Лодыгина? Буйная смесь.

Впрочем, если из бракованного камня иногда получается сносная огранка, то и из этого юнца война может выбить что-то путное. Главное, чтобы он не успел выбить мозги кому-нибудь еще до того, как примет присягу.

Остаток дня прошел без потрясений. Прошка разложил инструменты, показывая что привез. Давыдов общался с Лодыгиным.

На ужине они продолжили разговаривать. Александра Михайловича определили по правую руку от меня. Выглядел он бодрее. И хотя рана явно тянула мышцы, а каждое движение давалось Лодыгину тяжело, взгляд его остался вызывающим. В нем снова проснулся тот тип дворянина, которому мало просто остаться в живых, нужно, чтобы окружающие оценили изящество этого акта.

Напротив расположился Давыдов. Он ел основательно и попутно снабжал Якунчикова сводками о состоянии тракта и ценах на вино. По его словам, в Петербурге Толстой сперва устроил всем разнос на словах, затем перешел к эпистолярному жанру, попутно распекая каждого, кто попадался под руку, и лишь после этого отправил Дениса Васильевича в Москву.

Прошка, сидевший ниже по столу рядом с Черепановым, уже успел отогреться. Руки у парня чесались. Ему не терпелось приступить к работе, которую я ему вкратце обрисовал. Мальчишка держался молодцом, не лез с вопросами и не тараторил. Вырос парень, ничего не скажешь.

Мне бы радоваться такому раскладу: инструмент на месте, ученик прибыл, Давыдов привез новости. Но весь вечер внутри скребло раздражение.

Внезапное явление Элен и ее столь же стремительное исчезновение оставили неприятный осадок. Она увидела, что здесь я окружен заботой; Татьяна же явно увидела в гостье нечто большее, чем «старую знакомую». Глупая история какая-то.

Лодыгин расспрашивал Давыдова о его службе, цедя вино из фужера.

Разговор мог бы сойти на нет, если бы не случайность. Давыдов упомянул, что прибыл с Элен. Лодыгин аж преобразился, взгляд непроизвольно метнулся к дверям.

Приехали. Я и раньше подозревал, что за его вызовом кроется не только юношеская дурь, но одно только имя молниеносно изменило его поведение, его глаза забегали, руки слегка подрагивали. Точно псих.

— Кстати, Александр Михайлович, — я отложил приборы, — насколько близко вы знакомы с Элен?

Юноша замялся, задумчиво проводя пальцем по краю бокала, пытаясь унять волнение.

— При чем тут близость? Есть женщины, чье доброе имя порядочный человек не должен оставлять на растерзание сплетникам.

— Скользкий ответ. Тем не менее, вы бросились на защиту ее чести с пистолетом в руках. Ваша инициатива? Или кто-то подсказал?

Лодыгин вскинул глаза:

— Нет.

— Уверены?

Он промолчал, за столом сразу стало тише. Якунчиков вдруг крайне заинтересовался каким-то вопросом Кулибина, Давыдов смотрел на юношу довольно хмуро. Татьяна Лукьяновна, распоряжаясь чем-то у двери, тоже не пропустила ни слова.

Лодыгин медленно выпил, словно вино было ему нужно для того, чтобы выиграть время.

— Она никогда не говорила о вас дурно, — выговорил он. — И не стала бы. Вы напрасно ищете подвох там, где его нет.

— Тогда зачем был нужен этот цирк с вызовом?

— Потому что вокруг нее плели мерзости!

Почувствовав мой скепсис, он заговорил быстрее, пытаясь защитить свой хрупкий идеальный мир. По его словам выходило, что после пожара и всей той истории Элен оказалась в крайне уязвимом положении. В свете шептались, будто я виноват в этом пожаре, ее хотели сжечь из-за меня. Кто-то намекал прямо, кто-то вздыхал в соседних комнатах.

А Элен, по версии Лодыгина, хранила скорбное молчание. Почти.

— Она защищала вас и даже сказала, — выдавил он после паузы, — сказала, что вы вряд ли способны постичь тонкости высшего общества.

О как. Опытная женщина просто дала направление, а остальное дорисовали юношеское тщеславие и гормональный коктейль в голове «защитника».

— И на основании этого вы решили, что дуэль — выход?

— Я решил, что не имею права оставаться в стороне.

Он говорил это искренне, и в этом была самая паршивая часть истории. В его картине мира всё выглядело именно так: благородная дама страдает, свет злословит, и только он, рыцарь без страха и упрека, готов покарать обидчика.

Злиться на него больше не получалось. Раздражение осталось, но теперь я видел перед собой жертву манипулирования.

Элен. Да нет же, не может быть. Он просто неправильно понял ее. А если она его хорошо знала, то могла ли она довести до него нужный ей посыл? Вполне, она умная женщина, уж точно сумела бы понять что на уме у этого мальчишки. Как же бесит все это.

Давыдов отодвинул от Лодыгина бокал.

— На сегодня достаточно.

Лодыгин дернулся возразить, но встретил взгляд гусара и покорно стих.

Ужин продолжался, но для меня еда потеряла вкус. Мирон шепотом расспрашивал Прошку об инструментах, Татьяна занималась беседой с Кулибиным, Якунчиков обсуждал дела.

А у меня перед глазами стояла встревоженная Элен во дворе.

И другая Элен, которая подносила спичку к пороховому погребу в голове Лодыгина. Обе были настоящими.

Зачем так сложно, Элен? Ради чего?

Под благовидным предлогом перевязки и отдыха Лодыгина наконец спровадили в опочивальню. Лишение вина юноша встретил с миной человека, пережившего госизмену.

Настроение было паршивым. Хотелось бросить всё, уйти в мастерскую, поработать с металлом или камнями, чтобы успокоится. Но моим планам не суждено было сбыться — дорогу преградил Давыдов.

— О Лодыгине надо поговорить, — негромко бросил он.

Я устало прикрыл глаза. Какой там редуктор, когда по дому бродит ходячее недоразумение, способное превратить любую гостиную в тир для дуэлянтов.

Договорить Денис Васильевич не успел. В дверях, словно материализовавшись из воздуха, возник Фигнер. Пропустивший ужин по каким-то своим делам, поручик выглядел собранным.

— Если речь об Александре Михайловиче, — отчеканил Фигнер, — мне следует быть в курсе.

Давыдов медленно развернулся. В воздухе тут же запахло грозой. Два человека внезапно уперлись лбами в одну дверь.

— На каком основании? — осведомился Давыдов.

— Ее Императорское Высочество Екатерина Павловна приставила меня к Григорию Пантелеевичу