Шеф с системой. Турнир пяти ножей - Тимофей Афаэль

— Что? — Всеволод нахмурился. — Ты не согласен?

— Государь, — я развёл руками, — ты, конечно, волен устроить всё как пожелаешь. Это твоё право. Но позволь спросить — зачем тебе закрытое соревнование?

— Затем, что это дело чести, а не ярмарочное представление для смердов.

— Понимаю, — я кивнул. — Дело чести. Но вот какая штука получается, Государь…

Я подался вперёд, положив локти на стол.

— Ты поставил на кон пять районов Вольного города. Ставки такого размера — это политическое событие, о котором будут говорить очень долго.

Всеволод молчал, глядя на меня немигающим взглядом.

— Если провести турнир за закрытыми дверями, — продолжал я, — о нём узнает пара сотен человек. Слухи, конечно, разойдутся, но слухи — это не то же самое, что живое свидетельство. А вот если сделать это публично, на глазах у тысяч зрителей…

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— … тогда твоя победа станет легендой. История о том, как Великий Князь лично вызвал дерзкого повара и растоптал его при всём честном народе. Об этом будут петь баллады. Это войдёт в летописи.

Я видел, как дрогнули глаза Всеволода. Он был тщеславен, и я бил именно в это место.

— Красивые слова, — процедил он. — Но меня не интересуют баллады.

— А что тебя интересует, Государь?

— Победа. Чистая и быстрая.

— Тогда тем более, — я пожал плечами. — Чем больше свидетелей, тем слаще победа. Разве нет?

Всеволод барабанил пальцами по подлокотнику. Оболенский рядом с ним чуть подался вперёд, и я поймал его настороженный, изучающий взгляд. Он чувствовал подвох, но не мог понять, где именно.

— Есть ещё кое-что, — сказал я и перевёл взгляд на Белозёрова.

Посадник вздрогнул, как будто его ткнули шилом.

— Еремей Захарович, — я обратился к нему по имени-отчеству, и это прозвучало почти дружелюбно. — Ты ведь понимаешь, что публичный турнир — это не просто зрелище?

Белозёров заморгал.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду деньги, — я откинулся на спинку и улыбнулся ему. — Большие деньги. Очень большие.

Белозёров смотрел на меня. В его глазах начинал разгораться знакомый огонек, который загорается у всех жадных людей при слове «деньги».

— Представь себе картину, — я заговорил мечтательно. — Тысячи гостей съезжаются в Вольный город со всего Севера. Удельные князья, бояре, купцы, ремесленники, простой люд. Все они едут смотреть на турнир века. И всем им нужно где-то жить, что-то есть, куда-то ставить лошадей.

Белозёров сглотнул. Я продолжал.

— Постоялые дворы забиты под завязку. Харчевни работают круглые сутки. Торговые ряды ломятся от покупателей, а городская казна собирает пошлины с каждой сделки, с каждой ночёвки, с каждой кружки эля.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Сколько это будет, Еремей Захарович? Прикинь в уме. Сколько золота упадёт в городскую казну за неделю такого праздника?

Белозёров открыл рот, потом закрыл. Его пальцы перестали теребить кафтан. Я буквально видел, как в его голове щёлкают костяшки, складываются столбики цифр.

— Много, — выдавил он наконец. — Очень много.

— Вот именно, — я кивнул. — А теперь представь, что всего этого не будет. Закрытый турнир на заднем дворе. Сотня гостей, которые приехали и уехали. Никаких толп и торговли. И пошлин тоже. Казна как была пустой, так и останется.

Я развёл руками.

— Твой выбор, Еремей Захарович.

Всеволод смотрел на своего посадника давящим взглядом. Он понимал, что я делаю, и пытался удержать Белозёрова одной только силой взгляда.

Но жадность оказалась сильнее страха.

Белозёров заёрзал на стуле. Промокнул лоб платком. Откашлялся. И наконец выпрямился, словно приняв решение.

— Государь, — голос его дрогнул, но не сломался. — Городу сие выгодно. Казна пуста, расходы велики. Мы должны… — он запнулся под взглядом Князя, но продолжил: — Мы должны делать открытый праздник.

Глаза Всеволода стали как два куска льда.

— Повтори, — сказал он тихо.

Белозёров побледнел, но не отступил.

— Городу нужны деньги, Государь. Открытый турнир их даст. Закрытый — нет. Да и государственная казна заработает. Разве плохо? Такое события раз в сто лет бывает. Да главное, что не война…

Несколько секунд Всеволод молча смотрел на своего посадника. Потом перевёл взгляд на Оболенского. Ревизор едва заметно покачал головой — спорить бессмысленно.

— Хорошо, — процедил Князь сквозь зубы. — Пусть будет открытый турнир. Место?

— В Посаде проведем. Там и места много, и земля не городская.

— Идёт, — рыкнул Всеволод.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

Первый раунд — за мной.

Оболенский выждал, пока Князь возьмёт себя в руки, и подался вперёд.

— Раз уж мы договорились о формате, — голос его был вкрадчивым, — давайте обсудим правила самого поединка.

Я кивнул. Самое интересное только начинается.

— Пять раундов, — продолжал Оболенский. — Пять поединков. С каждой стороны — по пять мастеров. Это мы установили ещё в трактире. Но есть один момент, который требует уточнения.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество.

— Один повар — один поединок. Выступил на арене — больше к печи не подходишь. Никаких замен и повторных выходов. Пять разных мастеров на пять раундов. Если кто-то нарушит это правило, то сразу проигрывает.

Он смотрел на меня, не мигая. Ждал реакции.

Я понимал, чего они добиваются. Они думали, что у меня нет пятерых мастеров и я рассчитываю выйти на арену несколько раз и вытянуть турнир в одиночку. Теперь они перекрывали мне эту лазейку.

Очень умно.

Жаль, что они ошибались.

Я нахмурился. Переглянулся с Михаилом Игнатьевичем. Тот едва заметно пожал плечами, изображая растерянность. Хороший актёр — недаром столько лет сидел в кресле посадника.

— Это… — я запнулся, будто подбирая слова. — Это серьёзное условие.

— Разумеется, — Оболенский кивнул с видом человека, который загнал дичь в угол. — Мы хотим честного соревнования. Пять мастеров против пяти мастеров. Без хитростей.

Я потёр подбородок. Тяжело вздохнул. Посмотрел в потолок, будто искал там ответ.

Всеволод наблюдал за мной с плохо скрываемым удовольствием. Белозёров тоже приободрился — ему нравилось видеть меня в затруднении.

— Пять разных мастеров, — повторил я медленно. — На каждый раунд — новый человек.

— Именно так, — подтвердил Оболенский.

Я помолчал ещё несколько секунд. Потом опустил плечи, как человек, который