Шеф с системой. Турнир пяти ножей - Тимофей Афаэль

Мимо протопала толпа мужиков — человек десять, с инструментами и мешками за спинами. Они шли быстро, деловито, не обращая внимания на окружающих. Оболенский проводил их взглядом. Артель свернула за угол и исчезла в направлении Посада.

Посад. Опять Посад.

Оболенский спустился с крыльца и пошёл по улице. Его сапоги чавкали в весенней грязи. Мимо проносились люди. Все куда-то спешили и были заняты делом.

Он остановился на перекрёстке и огляделся.

Слева, у покосившегося забора, двое мужиков торговались с третьим. До Оболенского долетали обрывки разговора — «…за сколько сдашь?..…а печь есть?..…к утру освободишь?..» Похоже, кто-то арендовал дом или покупал.

Справа, у колодца, молодой парень что-то втолковывал группе подростков. Те слушали внимательно, кивали. Потом разбежались в разные стороны, будто их из пращи выпустили.

Прямо перед ним проехала ещё одна телега. На этот раз гружённая не досками, а мешками. Оболенский принюхался. Пахло мукой.

Мука. Доски. Брёвна. Дома в аренду. Артели, которые идут на Посад.

Мозаика начала складываться, но картинка пока не обретала смысла. Чего они готовятся? К чему?

Оболенский двинулся дальше, стараясь держаться в тени. Он дошёл до трактира Веверина и остановился на противоположной стороне улицы.

Трактир сиял огнями. Двери были распахнуты настежь, из них валил народ — входили, выходили, кричали что-то друг другу. На крыльце стоял здоровенный мужик. Угрюмый, узнал его Оболенский. Правая рука Веверина по Слободке.

Мимо трактира проехали сразу три гружёные телеги. Возницы крикнули что-то Угрюмому, тот махнул рукой в сторону Посада.

Опять Посад.

Оболенский простоял там почти час, наблюдая. Масштаб происходящего был огромен и совершенно непонятен.

Когда стемнело, Оболенский двинулся обратно к ставке. В голове гудело от мыслей, но ни одна не складывалась в ясную картину.

Голуби во все концы Севера. Зотова с её связями. Посадские земли. Скупка домов. Артели.

Что они строят? Зачем им столько материала? На кой-чёрт им нужен Посад, где Белозёров не имеет власти?

Оболенский вернулся на крыльцо ставки и остановился, глядя в темноту. Где-то в Посаде горели огни — слишком много для обычного вечера.

Мимо пробежал мужик в добротном кафтане, с кожаной сумкой через плечо. Он нёсся так, будто за ним гнались волки, и чуть не сбил Оболенского с ног.

Ревизор действовал на инстинктах. Рука метнулась вперёд и ухватила бегуна за шиворот.

— Стой!

Мужик дёрнулся, но хватка была железной. Он обернулся, и Оболенский увидел испуганное, потное лицо.

— Барин, пусти! — мужик заёрзал. — Мне срочно, велено…

— Кем велено? — Оболенский рывком развернул его к себе. — Ты куда несёшься, смерд? Что здесь происходит?

Мужик заморгал. Он явно не ожидал такого напора. Оболенский стиснул его ворот крепче.

— Я тебя спрашиваю.

— Дык… дык я посыльный, барин, — выдавил мужик. — От Михаила Игнатьевича. Велено все плотницкие артели на Посад гнать.

— Зачем?

— Как зачем? — мужик вытаращился на него, будто Оболенский спросил, зачем людям воздух. — Трибуны рубить! Гостевые дома ставить! Шатры тянуть!

— Какие трибуны? — Оболенский почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Какие шатры?

— Для народу, барин! — мужик всплеснул руками, насколько позволяла хватка на вороте. — Купцы-то со всего свету едут! На княжеский поединок глядеть!

Оболенский разжал пальцы.

Мужик отскочил, поправил кафтан и умчался в темноту, бормоча что-то под нос. А Оболенский остался стоять посреди улицы, как громом поражённый.

Мозаика сложилась.

Он понял. Наконец понял.

Голуби во все концы Севера — это приглашения. Зотова с её связями — это гарантия, что приедет знать. Посадские земли — это площадка, где Белозёров бессилен. Артели плотников — это трибуны для зрителей. Скупка домов — это гостиницы для гостей.

Веверин затеял не камерный поединок для кучки судей и купцов.

Он затеял гигантский публичный фестиваль.

И на этом фестивале Великий Князь будет соревноваться с трактирщиком на глазах у тысяч людей.

При удельных князьях, боярах, и другом люде. Мухлевать там будет физически невозможно.

Подкупить судей — не выйдет, слишком много глаз. Надавить силой — не выйдет, это публичный позор на весь свет. Разогнать толпу мечами — не выйдет, это война с Церковью и бунт черни.

А если они проиграют…

Оболенский сглотнул.

Если они проиграют — об этом узнает весь мир. Эта история будет передаваться из уст в уста, обрастать подробностями, превращаться в легенду. Через год её будут рассказывать в каждом кабаке. Через десять лет — петь в балладах.

Оболенский развернулся и быстрым шагом пошёл к ставке. Нужно срочно доложить Князю. Нужно срочно менять планы. Нужно…

Он остановился на полпути.

А что, собственно, менять? Отказаться от поединка? Поздно, слово дано при Иларионе. Запретить фестиваль? Не выйдет. Разогнать толпу силой? Это война с Церковью и политическое самоубийство.

Оболенский стоял посреди грязной улицы Слободки и чувствовал себя дураком. Они готовили ловушку для повара — а попали в его ловушку сами.

— Гору-то мы и не заметили, — прошептал он и расхохотался.

Глава 13

Вечер опустился на Слободку мягким, тёплым одеялом.

Я стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на своих людей. Не вмешивался. Просто смотрел.

В большой комнате горели свечи и потрескивал огонь в печи. Янтарный свет ложился на лица, сглаживал углы, превращал обычный вечер в картину из тех, что рисуют на иконах. Только вместо святых — мои детишки и гости.

Святозар с Иларионом сидели в углу, пили чай и о чём-то негромко переговаривались. Два старых волка — один в княжеском кафтане, другой в чёрной рясе. Ярик примостился рядом, но в разговор не лез, только слушал. Учился.

За большим столом было шумно. Матвей рассказывал что-то Тимке, размахивая руками. Тимка ржал, запрокинув голову. Федька с Лёшкой спорили о чём-то своём, тыча друг друга пальцами в грудь. Петька сосредоточенно жевал пирог, не обращая внимания на шум.

Варя сновала между столом и печью, подкладывала добавки, убирала пустые тарелки. Она двигалась привычно и легко, и лицо её было спокойным. Она тоже стала частью этого.

Наверху топали и визжали младшие. Гоняли друг друга, как обычно. Иногда сверху доносился грохот и следом — заливистый хохот. Варя поднимала голову, прислушивалась, качала головой и возвращалась к своим делам. Она к этому привыкла.

Мой взгляд скользнул по лицам и остановился на Макаре.

Четырнадцатилетний пацан сидел между Матвеем и Тимкой. Чёрные волосы, острые скулы, тёмные глаза, в которых