Голодные звёзды - Данияр Саматович Сугралинов

Крош. Я отвернулся: тело филиппинца покрывал ожоговый струп — как когда-то Сергеича. Через зонд в нос капал какой-то белесый раствор. «Активность» Дака поднялась до 23 %.

Эля подошла ко мне и сказала:

— Он на гемодиализе. При таких ожогах в кровь идет много продуктов распада, почки не справляются, отказывают. Плюс воспаление присоединяется. Фантастические таблетки спасают, конечно, но восстановление все равно медленное.

— А зонд зачем?

— Назогастральный. Питание. Дакита идет на поправку, и это радует. Правда, с волосами, которыми он так гордился, придется расстаться.

Взгляд невольно перешел на пряди, впаянные в струп. Видимо, Дак нравился Эле — оттого она задержалась возле него подольше: поправила зонд, проверила капельницу.

— Он в медикаментозном сне. Если проснется — будет испытывать адскую боль. Пусть спит. Пусть все спят.

Мы переместились к Семецкому на кушетке. Его «активность» перевалила за 55 %, в носу — тоже зонд.

— Множественные переломы, — сказала гречанка Наталья Доброе Утро. — Одна рука вообще всмятку, мы с Гюнтером кость по кусочкам собирали и фиксировали, теперь пусть заживает. А зонд… сам понимаешь, как важно питание для восстановления.

Наталья не спала — колдовала над пробирками, хотя ее саму качало, «активность» 75 %. Анна помогала раненым рядом.

Араба давно перевели в другое крыло, с пленными я не общался — а решение по ним принимать все равно мне.

Семецкий закашлялся, выгнулся дугой, распахнул глаза и выдернул зонд. Уставился на него с ужасом. Грудная клетка вздымалась и опадала. Безумными глазами он обвел помещение, наши лица и прохрипел:

— Где я? Что со мной?

Анна подошла к нему:

— Успокойся, боец. Все хорошо. Ты в безопасности.

От нее в стороны будто расходились эманации умиротворения, и я тоже поплыл на них. Только собрался браться за себя, решать судьбу пленных — особенно беспокоили индейцы — как стало легко-легко.

— А… да… — прохрипел Семецкий. — Вспомнил. Я сгорел в танке. Но выжил.

— Да, — мягко сказала Анна. — Тебя вытащили. Ты совершил подвиг.

Анна положила руку ему на лоб, все так же источая умиротворение. Дыхание Юрия выровнялось, на щеках появился румянец, и он поделился:

— Во сне я умирал много раз. Меня съедали монстры, растворяло в кислоте, я тонул в болоте, погибал от пуль… А вот — живой! — расплылся в улыбке и закрыл глаза.

Наталья вылила ему в рот что-то из пробирки:

— И жить будешь долго.

Он был такой чумазый, в струпе, что внешность оставалась неясной. Мы спасли Семецкого. Да что там — почти всю группу Ситникова спасли, хороших ребят и отважных бойцов.

— Скоро Третья волна, — напомнил я всем, кто мог меня услышать в лазарете. — Надо быть во всеоружии. Так что поправляйтесь!

Пришли мысли о том, сколько людей и кланов не выполнили условия и обречены. Мы могли бы взять под крыло еще девятьсот человек. Целый поселок. Но не можем — мы единственные на острове. Может, и моя Света каким-то чудом уцелела и доживает последние дни, а я не могу рвануть к ней: с портальным устройством все сложно, последняя деталь так и не появилась, а чертов инопланетный корабль, ради которого я рвал ж… жилы, в общем, рвал, — впал в анабиоз на неделю.

Убедившись, что здесь порядок, я купил в магазине чистильщика таблетки частичного исцеления для Дака и Кемы, чтобы ускорить выздоровление, и вышел на улицу.

Там праздновали победу. Сергеич и кто-то из ситниковцев — отсюда не видно — пели:

— Вот пуля пролетела и — ага… Вот пуля пролетела и — ага… Вот пуля пролетела и товарищ мой упал… Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал.

Перекрывая гул голосов, запел Дитрих Киндерманн и тоненько — Керстин:

— Eine Kugel kam geflogen: Gilt's mir oder gilt sie dir? Sie hat ihn weggerissen. Er liegt zu meinen Füßen.

Я слышал песню по-немецки, но понимал ее — смысл такой же, как в нашей. Один из ситниковских, Тимур Ивлев, лег сегодня серой точкой на карту. Только в его случае там не пуля пролетела, а сгусток плазмы. Еще мы потеряли Джехомара, и все за эти несколько смертельных боев, слившихся для нас в один бесконечный.

Макс, сидевший недалеко от входа на базу, заметив меня, вскочил и поделился:

— Прикинь, Ден, оказывается, наши песню у немчуры сперли! Не-не, не у фашиков, она очень старая, ей лет двести уже. Дитрих ее поет.

— Круто, — кивнул я, подумав, что хорошо, что сперли. Песня хорошая, а не сперли бы — не узнали бы мы такой замечательной песни. Плохо только, что настоящих авторов не указали… хотя кого указывать, если она уже народная?

Тем временем посреди песчаного берега развели костер, недалеко вниз головой подвесили кабанчика, и Вечный сдирал с него шкуру. Эдрик завороженно смотрел. Парень был здоров — только грудь обезображивал еще розовый шрам, и казалось, что Эрика перекосило в сторону. Я вспомнил свой шрам на животе — он никуда не делся, как напоминание, что смерть смотрит за нами. Хотя нет, не смерть. «Упокоение». Идет за каждым, дышит в спину, не торопится. Знает — никуда не денемся с подводной лодки. В груди остро заныло при мысли о том, что миллиарды людей, тысячи поколений рождались, росли, мечтали о чем-то лучшем для себя и для всего человечества, а нас просто выращивали на убой, как свиней.

Мысль тут же получила подтерждение: филиппинцы Диего Гарсиа и Матео Агилар вбивали колья в песок, мастеря то ли клетку, то ли загон. Рядом дергался мешок. Я предположил, что это новые поросята: старые были на месте, сосали блаженно растопырившуюся Галю.

Рикардо де ла Крус нес боевым товарищам бамбуковые палки для загона.

Игорь Ситников, уже отмытый и свежий, голый по пояс стоял у костра. Шрам поперек ключицы. Рядом ему что-то рассказывал пехотинец Борис.

— Ты бы оделся, сгоришь на солнце, — сказал я, подходя. — Оно тут коварное!

Ситников усмехнулся:

— Не сгорю. Регенерирую быстрее. Как там Семецкий?

— Очнулся.

— Его во сне не убивали?

— Убивали. А что, с ним все время так?

Ситников кивнул:

— Да. Говорит, еще до Жатвы началось. — Помолчал, глядя в огонь. — Я б ему завидовал — другие во сне отдыхают. А он каждую ночь, как в окоп.

Эстер из кухни принесла тазик с маринадом, даже лук где-то достала. Вечный выпотрошил кабана во второй таз, Эстер забрала его и понесла в столовую, говоря скривившейся Тори:

— На переработку пойдет. Тут много белка.

Репях увидел этот вандализм и возопил:

— Шо ж вы творите, люди! Це ж кровяночка! Ковбаска. Стой, дай кышкив, я сделаю.

— Русская национальная кухня? —