Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Демуте, у Полицейского мосту. Барин у нас в зале бушует. Из казённых, из лекарей. С утра сидел тихо, пил себе и пил, а после полудня как сорвался! Зеркало расшиб, посуду бьёт, полового нашего за ворот таскал. Никого к себе не подпускает, кричит страшно. Хозяин полицию звать не велит, барин-то казённый, огласка выйдет — и ему конец, и заведению срам.

— А я тут каким боком?

— Так велел хозяин тихонько сыскать кого из его больницы, из своих. Авось свой уговорит. Побежали к Мариинской, а там воскресенье, заперто. Сторож на вас указал, вы ближе всех живёте. Христом-богом, поедемте, ваше благородие! Он же там стёклами весь пол усеял, порежется, или до городового добуянится. Тогда всё, пропал человек.

Зараза… Приготовился ведь идти к Лемке с эфиром работать. Лучшего дня и не сыщешь.

А в Демуте мой коллега беснуется. И чего же делать?

Выбора тут не было никакого, и я это знал ещё до того, как малый договорил.

— Гришка! — крикнул я в ворота. Тот высунулся мгновенно, на голос. — Бегом к аптекарю Лемке на своих двоих. Скажешь слово в слово. Задержан по лекарскому делу, буду как смогу, до меня ничего не начинать. Ничего, понял?

Гришка кивнул и умчался. Я повернулся к половому.

— Извозчика. Живо, — и уже на ходу спросил. — Барин этот каков из себя? Как звать, знаешь?

— Не могу знать, не назвался, — малый семенил рядом, дуя в кулаки, чтобы согреться. — Немец, сухой такой, немолодой. Из себя строгий, застёгнут на все пуговицы, а уж пьян, прости Господи. И всё чудно так бранится, ваше благородие. То по-русски, то по-немецки, то по-каковски и не разберёшь. Всё какие-то поминает… листы скорбные. И про лекаря заморского всё твердит. Который Ларреем прозывается, кажется. Наш Прошка думал, барина Ларреем зовут, перепутал! Назвал его этим именем, а тот в него графин тут же кинул!

Скорбные листы. Ларрей.

Проклятье, да как такое возможно? Этим барином может быть только один человек.

Фанат Ларрея. Человек-регламент, который за всю жизнь ни одной бумаги не подписал криво и ни разу не пришёл на службу позже колокола.

В Демуте. Средь бела дня. В воскресенье. Вдребезги пьяный, с графином наперевес!

Штосс.

Глава 11

В залу Демута я вошёл с особой осторожностью. Так, как обычно входят в палату к буйному пациенту. Двигался аккуратно, медленно и с пустыми руками.

Что тут сказать? Зала была загляденье! Опрокинутый стол, стулья по углам, на паркете искрилось стеклянное крошево, и в этом крошеве, у дальней стены, сидел на полу Иван Георгиевич Штосс. Мундир застёгнут на все пуговицы. Волосы прибраны. В руке графин, который он держал за горло, как какое-нибудь холодное оружие. Человек, который всегда показывал идеальный порядок, полностью развалился. Превратился в неузнаваемую личность.

И от этого становилось не по себе. Именно от таких людей реже всего ожидаешь, что они сломаются.

Половые жались у дверей, хозяин схватился за голову, стоя за моей спиной и шептал про зеркало, про репутацию и про городового. Я обернулся.

— Все вон, — велел я. — Это больной, и я его лекарь. Двери затворить, никого не пускать. Хозяину остаться за дверью. Если понадобится — кликну.

Слово «больной» подействовало волшебно, я на него и рассчитывал. Скандал был бедой, но болезнь была обстоятельством. И потому зала сразу же опустела.

Штосс следил за мной поверх графина. Глаза у него были стеклянные и совершенно белые от бешенства.

— A, Салтыков, — выговорил он с сильным, распустившимся акцентом, какого я прежде за ним не замечал. — Прислали. Смотреть прислали, как Штосс… как Штосс… — он не нашёл слова и махнул графином. — Подите вон, сударь. Кругом марш.

— Не уйду, Иван Георгиевич. Я пришёл к больному. А больных я не бросаю, — взял стул, поставил в трёх шагах от него и сел. Решил, что стоять не стоит, лучше уж сесть. И причина тому простая: с буйными нельзя стоять над душой, это я знал по обеим своим жизням. — Сидите, я тоже посижу.

Он сверлил меня глазами с минуту. Потом вдруг забыл про меня, поднял правую руку к свету и стал глядеть на неё, шевеля губами. Он считал. По-немецки, вполголоса, он отсчитывал, acht, neun, zehn, и пальцы его странно складывались при каждом счёте.

«Восемь, девять, десять».

Движение это я узнал раньше слов. Так держат иглу. Вдребезги пьяный человек-регламент вязал в воздухе хирургические узлы.

— Десять стежков, — сказал он погасшим голосом, уже по-русски. — На ладонь, поперёк, через сухожилие. Десять стежков, и рука у солдата живёт. Я такие клал за четверть часа, Салтыков. А нынче чем я занимаюсь? Вместо стежков подписи кладу. Так же ровно, но толку-то от этих подписей?..

Так вот оно что… Я молча слушал Штосса. Не знаю, что с ним стряслось, но выглядело всё так, будто в нём назрел какой-то эмоциональный нарыв.

И пришёл час всё выплеснуть.

— Я ведь резал, — он говорил это скорее самому себе. — Вы не знали? Никто здесь не знает. Полковым лекарем был, семь лет. С руками у меня… беда приключилась, Салтыков… В девяносто девятом, с Суворовым Альпы прошёл. И мы там ночевали на голом льду. Три ночи. Рукавицы я отдал раненому, у него и своих-то рук почти не осталось. Пальцы мои выжили, все десять, глядите! — он растопырил пятерню и поглядел на неё с ненавистью. — Только тонкость из них ушла. На холоде сводит, в тепле дрожат. Нитку не удержу, узла не положу. Думаете, я сам бросил резать? Нет. Пальцы сами перестали, всё решили за меня. И тогда я сел за бумаги. Сего дня… — он помолчал. — Ровно шесть лет назад я стоял у стола последний раз. А француз, Ларрей, мне ровесник, режет себе армию Бонапарта, и руки его при нём. Я его читал, каждую страницу, лучше всех в Петербурге знаю, как надо резать, — он засмеялся, коротко и страшно. — Знаю. Головой знаю. А выполнить нечем.

— А вчера пришло письмо, — догадался я.

Я слушал его и глядел на его руки взглядом из другого века. Взглядом нейрохирурга, которому показали старую холодовую травму. Картина складывалась ясная и крайне неприятная. Мороз тогда, в Альпах, пощадил у него и кость, и мышцу, и сухожилие.

Мороз убил самое тонкое. Мелкие сосуды в подушечках и