Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

тонкие нервные волокна, те, что несут от кончиков пальцев само чувство. У хирурга ведь глаза сидят не только во лбу. Вторые его глаза живут на подушечках, игла и живая ткань говорят с ним через них. Чувствительность — вот что помогает такому специалисту.

А Штосс в итоге лишился её. Оттого на холоде сосуды у него сводит судорогой и пальцы деревенеют. Оттого в тепле рука ищет опору и мелко дрожит. Головой он знал всё, тут он не лгал. Опыт при нём, но рука больше не слушается.

И кроме всего прочего, я знал один горький факт. Даже в моём веке застарелую холодовую беду лечили скверно. Тепло, упражнения, терпение — и вернуть выходило часть, но тонкость движений не возвращалась почти никому. А здесь… Здесь я, пожалуй, мог бы для него кое-что придумать. Пусть не скальпель, так место у операционного стола, где надобны его голова и чужие послушные руки.

Мысль эту я отложил до его трезвого дня.

Штосс поднял на меня глаза. В стеклянном их блеске впервые проступило что-то живое.

— Откуда вы знаете про письмо? Да, пришло письмо, но я никому об этом не… — принялся бормотать Штосс.

— Ремесло у нас с вами такое. Догадываться. Пять таких годовщин вы стояли на ногах, а шестая вдруг свалила? Не верю. Что было в письме?

Он долго молчал. Потом разжал пальцы и убрал графин, который всё это время так и норовил куда-нибудь закинуть.

— Полк мой ушёл. На войну ушёл третьего дня, мне старый товарищ отписал. А лекарем при полку теперь мальчишка, вчерашний ученик, он перевязки-то путает, — Штосс глядел на свои руки. — Соратников моих будет кроить недоучка. А я тут. Я, который знает, как надо. Ведомости считаю вместо того, чтобы людям помогать, Салтыков!

Теперь многое встало на свои места. Все эти конфликты, бумажная работа Штосса. Всё стало понятно.

Вот отчего он грыз меня с первого дня, с той встречи в коридоре. Не за рассечённую бровь. Та была поводом. Перед ним ходил лекарь, у которого руки делали то, что сам он теперь делать не может. Я вскрывал, шил, отворял горло Панкрату, а он писал об этом рапорты.

Ровным почерком. И ничего не мог изменить.

А ещё я понял, отчего пить он пришёл именно сюда. В эту залу, где когда-то мой предшественник разбил ему бровь бутылкой. Демут был его местом задолго до той истории. Двенадцать лет он обедал тут по воскресеньям. Весь из себя правильный, гордый и прямой. И здесь его уважали. Тут же он и решил отдаться горю.

Штосс вдруг обмяк, а я понял, что буйная часть кончилась. Начиналась моя работа.

— Иван Георгиевич. Который нынче час, знаете?

— Час… — он поморгал.

— Третий скоро. А в шесть у вас дежурство.

Идеально подобранное мной слово повлияло на моего коллегу лучше любого удара. Штосс выпрямился. Попытался продраться сквозь хмель и пересилить его.

— Дежурство, — повторил он, а затем выругался по-немецки. — Я не могу… в таком виде…

— В таком не можете. Значит, вид будем менять. Встать сможете? Обопритесь.

Дальше мне предстояло работать как обычно. Помочь пациенту — и делу конец. Отношения со Штоссом у нас долгое время были напряжённые, но я склонен вести себя как цивилизованный человек. Вытащить коллегу из передряги любой лекарь обязан. Такова деонтология, наука об отношениях между пациентами и врачами. Этому меня учили в моём времени.

Тем более спасение Карла Мейера ненадолго объединило меня со Штоссом и загладило возникший конфликт. Возможно, сегодня мне получится потушить его окончательно.

Вот только я понимал одну важную вещь: совсем трезвым к шести он стать не мог, тут себе и врать не стоит. Хмель уходит из человека со своей скоростью, час за часом, и никакая наука — ни здешняя, ни моя — подгонять его не выучилась. Печень не уговоришь. Но между «вдребезги» и «трезв» лежит длинная лестница, и поднять человека на несколько ступеней можно, если делать нужное и не делать дурного.

Первое — больше ни капли. Это уже сделалось само, графин мы отставили.

Второе — убрать из него то, что выпито недавно и ещё не пошло в кровь. Я спросил, когда он пил последний раз, получил честное «четверть часа», и потому велел хозяину нести много тёплой воды и таз. Три стакана воды внутрь, два пальца, и Демут услышал звуки, за которые я щедро прибавил половому на чай. Хозяин, топтавшийся за дверью, сунулся было с помощью и предложил рвотного камня, который у него имелся для гостей. Я отказался, и отказался резко. Сурьмяное зелье надёжно выворачивает нутро, тут аптека права, но оно же и сажает сердце. А сердце, что страдает от спирта, может воспринять сурьму с большим трудом.

Третье — теперь вода внутрь, и с мёдом. Хмель выжигает из крови весь сахар, витамины, электролиты и прочие полезные вещества. Оттого пьяного к утру трясёт и морозит и оттого же сладкое питьё ставит его на ноги скорее простого. Ложка мёда на стакан и пить много воды. Штосс пил и морщился, но всё же продолжал.

Приказ есть приказ.

Четвёртое — чай. Крепкий, сладкий, и непременно чай. Хозяин порывался варить кофей, я запретил. Кофей пьяного не трезвит, он его бодрит. Бодрый же пьяный обманчив, у него ясные глаза при мутной голове, такой наделает дел хуже сонного. Да и сердце его я нынче берёг. Чай мягче, а работу делает ту же.

Пятое — холод. Рукомойник с ледяной водой, десять раз в лицо, за ворот, на запястья. Мокрое полотенце на затылок и держать, покуда терпится. Из Демутовской аптечки я добыл склянку нашатырного спирта, смочил тряпицу и дал понюхать издали, с ладони, не суя под самый нос. Штосс дёрнулся, выругался по-немецки и поглядел на меня уже почти осмысленно.

Шестое — ноги и воздух. Мы вышли черным ходом на задворки, и четверть часа я водил его по двору туда и обратно, под руку, шаг за шагом. Он дышал, спотыкался, снова дышал. Октябрьский холод работал на меня.

И седьмое, о чём вечно забывают — еда и внешний вид. Горячих кислых щей ему в глотку. Полмиски, больше не пошло. Кислое тут необходимо, с хмельным потом из человека уходит соль, и кислое со щами возвращает её лучше всякой микстуры. Потом причесаться, обтереть мундир, и от хозяина, всё за тот же будущий счёт, горсть мятных лепёшек, жевать до самой