Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

клялся. Тебя не переломишь. Но в доме моём этого имени не поминать. Дарье Гавриловне ни звука. Она и так за Сергея тревожится. А уж про этого гада и вовсе поминать не стоит при ней. Детям тем паче. И Серёже в письмах ни полслова, слышишь? Ни намёком. Сам скажу, когда время придёт и как сочту нужным. Это моё условие, и оно не обсуждается.

— Принимаю. Всё до последнего.

— И ещё, — он поднял на меня тяжёлые глаза. — К столу об этом больше не возвращаемся. Спросит кто при мне, лечил ты его или нет, я скажу: брешут. Так оно и останется, покуда я сам не решу иначе. Понял меня?

— Понял. Пётр Кузьмич… Один вопрос, последний. Кто спрашивал вас у Загряжских?

Это выяснить мне было необходимо. Кто-то прознал про Ртищева. Фактически предал его.

А следом подгадил мне. И теперь эту проблему ещё только придётся разгрести.

Барон усмехнулся, невесело, одним углом рта.

— А вот это уже моя охота, сударь. Не твоя, — он тяжело поднялся, взял свечу. — Человечек тот не сам по себе любопытствовал, я таких насквозь вижу, меня не проведёшь. Кто-то его послал пронюхать. Вот я и погляжу, откуда ветер дует. По своим тропам погляжу, по охотничьим. А ты лечи да помалкивай, у тебя своих зверей довольно. Странно, что-то я про охоту сам для себя неожиданно заговорился… Видать, давно на ней не бывал. Надо будет нам с тобой, Михайло, как-нибудь там побывать. Надо бы…

Он пошёл к дверям и уже с порога, не оборачиваясь, бросил мне через плечо последнее.

— Серёжу зашивал, говоришь? Теми же руками, что и этого поручика, да? — пауза была длинной, свеча в его руке не дрожала. — Ну так пусть они у тебя не дрогнут и теперь! Оба раза чтоб чисто вышло. Пусть этот гад и болен, но и его не загуби, лекарь. Понял я твои принципы и принимаю их. Трудись, Михайло. Благословляю тебя.

Дверь затворилась. Я остался в тёмной гостиной один и какое-то время просто сидел, слушая свои мысли.

Сделалось яснее. Дом я не потерял, смогу удержать трещину, которая могла пройти между мной и старшим Бутурлиным. А поверх всего в голове моей уже стучала другая мысль.

Сплетня, дошедшая до Загряжских, до Антона Ртищева доползёт вдвое скорее. И когда доползёт, он сложит всё по-своему. Молчать обещал один человек. Значит, один человек и проболтался. Другими словами, Ртищев, скорее всего, решит, что предал его именно я.

Что рассказал обо всём я и именно мои слова являются источником слухов.

И что это значит? Значит, к нему надо ехать раньше слуха. Завтра же, с утра, до больницы.

В итоге к Ртищеву я поспел рано, раньше его завтрака и, судя по всему, раньше сплетни.

— Что-то стряслось, — сказал он вместо приветствия, едва я вошёл. Он полусидел в подушках, бледный после приступа, но глаза глядели цепко. — По вашему лицу вижу. Говорите.

— Стряслось. По городу пошёл слух, что я вас лечу. Вчера о том спрашивали барона Бутурлина. При гостях.

Он сел рывком, и подушки поехали в стороны.

— Вы!..

— Дослушайте, — я не дал ему разогнаться. — О вашей болезни знали четверо. Вы, ваша матушка, Фомич и я. Мне ваша тайна дороже, чем вам. Раскроюсь я, и вы прогоните меня со двора, и с вами уйдёт всё, ради чего я тружусь. Считайте сами, поручик. Кому выгодно?

Ртищев дышал зло, раздувая ноздри, и думал.

— Никому это не выгодно, — выговорил он наконец. — Из четверых никому. Стало быть…

— Стало быть, за вами глядел кто-то ещё. Возможно, за домом следили снаружи. Извозчики, соседи, чьи-нибудь услужливые глаза. Я приехал сказать вам это раньше, чем слух приедет сам. Услышите его — вспомните нынешнее утро.

Он молчал долго. Потом откинулся в подушки и закрыл глаза.

— Найду, кто глядел, — сказал он тихо. — Вот встану и найду.

— Сперва встаньте. Пейте отвар. К среде привезу обещанное. Вас ждёт лекарство, куда более сильное. Обещание я сдержу.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, но уходя, я впервые унёс из этого дома что-то похожее на союзничество. Общий враг лечит быстрее хины.

* * *

В Мариинской меня ждала картина, от которой я остановился в дверях конторки.

За столом сидел Штосс. По правую руку от него находился Никитин, красный от усердия, и переписывал что-то под диктовку. А между ними, на казённом сукне, стояли два стакана чая. Никитин поймал мой взгляд и сделал большие глаза, показывая ими на стакан, на Штосса и снова на стакан.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Видимо, пытался показать, как поражён тем фактом, что он вместе с Иваном Георгиевичем бок о бок трудится над одним делом. Ведь ранее общая работа со Штоссом казалась нам обоим невозможной.

— А, Салтыков, — Штосс подвинул мне лист. — Извольте поглядеть, что вы называли ведомостью! Я переделал.

Поглядел. Вместо моих трёх колонок на листе стояло семь.

Больной. Что услышано трубкой. Что найдено простым ухом. Что подтвердилось. Чем кончилось. Кто слушал. И отдельно, узкой колонкой, «сомнения».

Я в своей бумаге «сомнения» не указывал. А ведь это была самая честная колонка из всех. С помощью неё можно показать самокритику. Так к моему изобретению будет больше доверия.

— Иван Георгиевич, это лучше моего, — согласился я. — Недурно поработали.

— Разумеется, лучше, — Штосс даже не поднял головы. — Никитин, не гоните строку, у вас «удовлетворительно» вышло в шесть букв. Казённая бумага любит полноту.

— Слушаюсь, Иван Георгиевич, — пропыхтел Никитин и шепнул мне, едва Штосс отвернулся. — Михаил Алексеевич, он мне чаю налил. Сам. Я всё понять не могу, к чему это. Может, это примета какая-то, которую я прочесть всё никак не могу. К чему?

— К зиме. Уж больно близка она, — сказал я серьёзно, и Никитин прыснул в кулак.

Я глядел на них двоих над одной бумагой и думал о том, какая невозможная компания собралась в этой конторке. Столбовой дворянин Салтыков. То есть я. Чей род старше иных губерний. Никитин, сын дьячка, разночинец, которому всякий чин впереди ещё выслуживать горбом и бессонницей предстоит. И Штосс, сын немецкого аптекаря, который за двадцать пять лет службы добился звания коллежского асессора, а с восьмым классом — и потомственное дворянство.

В