Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Судите сами. Но вы сами о себе посудите. Как тут слухи не составлять? Приезжает из Москвы гуляка, о котором никто доброго слова не скажет. Проходит полгода, и что же? Гуляка режет людей и они живут, гуляка бьёт меня моим же французским, гуляка ссорит между собой целый госпиталь. А теперь ещё болтают прелюбопытное… — он выдержал паузу, разглядывая меня, — про одного поручика, которого лечит некий молодой лекарь. Тайно-с.

Вот ведь зараза… Неужто это он всем разболтал?

— Болтают многое, — ответил я. — Вопрос только в том, откуда такие вести узнают и зачем распространяют.

— Вы не отпираетесь и не подтверждаете, — Жадовский почти промурлыкал это. — Восхитительно. С вами невозможно скучать, сударь. Другой бы забожился, третий покраснел бы. Вы же глядите на меня как на больного и молчите. За это я вас, пожалуй, и люблю.

Карета свернула на Литейную. Жадовский отвернулся к проплывающим фонарям, и я услышал совсем другой тон, почти деловой.

— А теперь к делу. Завтра ввечеру у Полторацкого собирается общество. Небольшое, без танцев и без карт, зато с разговорами. Дельный народ, из коллегий, из учёных, кое-кто с весом. Я вас зову с собой.

Полторацкого я вспомнил не сразу. Тот самый вечер у Загряжских, после нашей с Жадовским словесной дуэли. Солидный господин с умными глазами, из тех, кто весь вечер молчит, а потом задаёт один вопрос. И вопрос этот стоит всей застольной болтовни. Он тогда нашёл меня сам, расспросил о лекарском деле безо всякой светской пустоты и, прощаясь, звал заглянуть, когда буду свободен. Я обещал и, закрутившись между больницей, аптекой и всем прочим, забыл начисто.

А он, выходит, не забыл обо мне.

— Мне помнится, он и сам меня звал, — сказал я. — Ещё с того вечера.

— Звал, — с удовольствием подтвердил Жадовский. — И заметьте, о вас спрашивал. Не далее как третьего дня один господин у Полторацкого интересовался, будете ли вы. Очень настойчиво интересовался.

— Что за господин?

— А вот этого не скажу, — Жадовский поднял ладонь, отгораживаясь от вопроса. — И не глядите на меня лекарским вашим взглядом, не поможет. Скажу одно. Вечер обещает быть прелюбопытным. Я же прелюбопытные вечера не пропускаю и вам не советую. Ну? Едете?

Я прикинул. Трубкам да и прочим моим изобретениям нужны были союзники за стенами больницы. Книге, которой ещё нет, понадобятся подписчики и заступники, а человеку, который обо мне «настойчиво справляется», лучше поглядеть в лицо самому, чем гадать. Да и Полторацкому я был должен визит.

— Еду.

— Вот и славно! — Жадовский хлопнул меня по колену. — Заеду за вами в семь. И оденьтесь, бога ради, поприличнее, вы вечно выглядите так, точно вас подняли к больному среди ночи.

— Потому что обычно так и происходит. Больные поднимают в любое время, — отрезал я. — Но не бойтесь, господин Жадовский, — неожиданно для себя я заговорил на французском. — Костюм у меня есть.

* * *

Следующим вечером, в начале восьмого, карета Жадовского подкатила со мной к дому Полторацкого на Миллионной улице.

Дом стоял в огнях, у подъезда теснились экипажи, и по числу их я понял, что «небольшое общество» у здешних хозяев считается иначе, чем у меня. Народу тут будет очень много. И событий мне предстоит пережить немало. Это я уж точно знаю.

Жадовский выпорхнул из коляски первым, оправил манжеты и оглядел меня с ног до головы.

— Сойдёт, — заключил он милостиво. — Идёмте, Михайло Алексеич. И держитесь меня, я вас представлю кому надобно.

Мы поднялись по ступеням. Швейцар уже отворял перед нами тяжёлую дверь, из которой пахнуло теплом, воском и дорогим табаком, и в глубине дома слышался ровный гул голосов. Жадовский вдруг придержал меня за локоть и наклонился к самому уху.

— Да, чуть не запамятовал, сударь, — проговорил он вполголоса, и в голосе этом не осталось ни капли обычного его веселья. — Нынче здесь будет один человек, которого вам знать полезно. Враг ваш, Михайло Алексеич. Самый настоящий, всамделишный враг, каких у вас покуда и не бывало. Я для того вас и привёз, чтобы вы на него поглядели.

И прежде чем я успел открыть рот, двери перед нами распахнулись настежь.

Враг?..

Глава 13

Не знаю, о каком враге говорит мне Жадовский, полагаю, уточнять он не намерен. Возможно, он и вовсе мне врёт. Ради развлечения, как и всегда.

Но даже если он говорит правду, враг подождёт. Сперва полагалось поздороваться с хозяином.

Зала у Полторацкого оказалась на удивление домашней, несмотря на размер. Свечей вдоволь, однако люстры на сто огней тут не водилось, кресла сдвинуты кучками, у чайного стола несколько дам, и везде разговаривали. Тут не гудели светской скороговоркой. Тут разговаривали, по двое, по трое, со вкусом. Я насчитал десятка четыре гостей и ни одного карточного стола. Жадовский не соврал, когда описывал эту встречу.

Хозяин нашёл нас сам.

— Дошли всё-таки, господин лекарь, — Полторацкий пожал мне руку, коротко и крепко. — Я уж думал, придётся захворать, чтобы вас увидеть.

— Виноват без оправданий. Больница съедает время быстрее, чем я успеваю его считать, — отшутился я.

— Знаю. Оттого и не серчаю, — он поглядел на меня внимательно, безо всякой светской улыбки. — Сказывают, вы наставления пишете. Листки для простого народа, как с ожогом быть, как с угаром. Правда ли?

Вот так вопрос. В очередной раз поражаюсь, как быстро здесь распространяются слухи. Ведь на деле я ещё даже не начал раздавать эти бумаги. А лишь рассказал об этом Жадовскому, чтобы прощупать почву. Полагал, что он может распространить слух и люди заинтересуются моими бумагами.

И оказался прав. Не прошло и суток, как Аполлон Гаврилович уже всё разболтал хозяину дома. И когда он только успел?

Полторацкий не спрашивал о трубках, о которых судачила половина города, и о поручике, о котором шептались гостиные. Он спросил о том, о чём не спрашивал никто, и этим сказал о себе больше, чем иной говорит за вечер. Я ответил коротко, взвешивая каждое слово. Распространяться о задуманном не собирался, пока не пойму точно, где и как стоит раздавать эти листы. Всё это лишь моя проба. Проверяю реакцию людей ещё до того, как появятся мои записи.

Но Полторацкому следовало дать ровно столько, чтобы понять, союзник он или любопытствующий.

— Правда,