Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

— Барин вас дожидается, — шепнул он, принимая шинель. — В гостиной сидит. Смурной. Чай велели не подавать.

Пётр Кузьмич сидел у стола один, при двух свечах, и не читал, не курил, просто сидел.

— Присаживайся, — сказал он, не поворачивая головы.

Я сел. Барон помолчал, разглядывая свечное пламя, потом повернулся, и я увидел его лицо. Тяжёлое, незнакомое.

— Был я нынче у Загряжских, — заговорил он ровно. — Обед, люди, всё как заведено. И подходит ко мне под конец один человек. Имени тебе покуда не скажу. Подходит, стало быть, и спрашивает эдак, с усмешечкой. Правда ли, Пётр Кузьмич, что лекарь ваш домашний нынче того самого поручика лечить пытается? Того самого, говорит, что Серёженьку вашего летом чуть на тот свет не спровадил.

А вот это плохо. Проклятье… Значит, всё же откуда-то утекла информация. Не смогли Ртищевы скрыть тайну. И пришла она прямиком в этот дом.

— Я ему в лицо рассмеялся, — продолжал барон всё тем же ровным голосом, который был хуже всякого крика. — Сказал, брешете, сударь, и сплетню вашу пересказывать другим не советую. Сорок лет я людям в глаза правду режу и от людей того же жду, — он положил на стол тяжёлую ладонь и поглядел мне прямо в лицо. — А теперь у тебя спрашиваю, Михаил Алексеевич. Брешут? Аль нет⁈

Я сидел напротив человека, чьё жилище стало мне домом.

А во внутреннем кармане у меня лежала склянка, благодаря которой продырявивший Сергея человек должен был выжить.

Глава 12

— Не брешут, — твёрдо сказал я.

Скрывать правду нельзя. Честь мне этого не позволит. Пётр Бутурлин дал мне жильё в своём доме, и обманывать я его не стану. Но и обвинять себя не дам.

Барон не шелохнулся. Только пальцы его на столе медленно собрались в кулак.

— Повтори-ка, Михайло, — велел он.

— Не брешут, Пётр Кузьмич. Я лечу поручика Ртищева. Восьмой день.

Он поднялся так, что стол качнуло и огни свечей легли набок. Голос его едва сдержался от крика.

— В моём доме! Хлеб мой ешь, за моим столом сидишь, с детьми моими общаешься… — он задохнулся, ткнул рукой куда-то вверх, где спали Митя с Николенькой. — А сам ходишь к нему! К этому! Ты что же думаешь, Михайло? Раз я ничего не делал, значит, не знал правды? Знал я, кто поранил Сергея. Знал, почему мой сын так страдал. Но не вмешивался, потому что он такой же гордый, как и я. Ты лечишь этого гада, а в то время…

— А в то время, когда Сергей был здесь, именно я лечил его рану, — я позволил себе перебить барона. — Теми же руками, которыми лечу сейчас врага вашего Серёжи.

Барон осёкся. Постоял, тяжело дыша, и пошёл по гостиной, из угла в угол. Половицы стонали под ним.

— Зачем? — он остановился напротив. — Вот ты мне скажи. Лекарей в городе прорва. Отчего именно ты им занялся? Тебя-то каким ветром к его постели занесло? Уж больно странно всё это выглядит. Не похоже на простое совпадение.

— За мной прислали. Я не знал, к кому еду, имени мне не сказали. А когда узнал, было уже поздно.

Я не оправдывался перед ним, лишь излагал факты. Если вдруг решит изменить мнение обо мне… Что ж, так тому и быть. Но я ни о чём не жалею. Ведь поступаю как лекарь. Так, как давал клятву когда-то.

Иначе и не могу.

— Поздно⁈ — барон грохнул ладонью по столу, свечи подпрыгнули. — Встал да вышел, вот и вся недолга! Что тут позднего⁈ Плевать бы на этого гада! Ты бы мог спокойно уйти, и никто бы тебя не осудил, Михайло. О каком ещё «поздно» тут может идти речь?

— Он умирал у меня на глазах, Пётр Кузьмич. Вот что тут позднего.

— И пускай бы…

Он не договорил. Слово уже вышло на язык, я видел его, но барон стиснул челюсть и загнал его обратно. Он был прямолинейным человеком, но тут вдруг решил проглотить сказанное. Нечасто за ним такое замечалось, но за это я зауважал его ещё больше.

— Не пускай, — ответил я на несказанное. — Так у нас в ремесле не бывает. Лекарь, который выбирает, кого спасать, а кого бросать… Кто это? Это уже палач! Просто ленивый. Я не выбираю, кого резать, а кого на смерть бросать. Моё дело — лечить. Таков долг, Пётр Кузьмич.

— Долг… — барон выговорил это слово с некой неприязнью. — А передо мной у тебя долга нет? Я тебя, чужого, в дом взял. Поручился. Детей своих к тебе допустил, как к родному. И что же, я не заслужил знать, что мой лекарь врага моего дома с того света тащит?

— Заслужили. Оттого я вам и сказал правду в ту же минуту, как вы спросили. Но больше я не скажу ни слова. Ни как его лечу, ни что с ним, ни что он говорит. Я дал ему слово молчать. Такое же слово, Пётр Кузьмич, какое даёте вы. Судите меня за это как хотите.

Барон глядел на меня долго. Гнев в нём ещё ходил, я видел это по желвакам, но поверх гнева уже проступало адекватное мышление.

— Вот как, значит? — хмыкнул он. — Ловко ты меня, Михайло, за мои же принципы схватил! Я ведь всю свою жизнь слово привык держать. Никогда не нарушал, — он махнул рукой и сел в кресло. — Ответь мне одно, без ваших лекарских тайн. Он подыхал, когда ты вошёл?

— Подыхал, — кивнул я.

— И ты его вытащил.

— Вытаскиваю. Ещё не вытащил.

— Чёрт бы тебя взял, — сказал барон почти спокойно. — Чёрт бы тебя взял, Михаил Алексеевич, с твоим ремеслом вместе. Легче бы мне было, если бы ты соврал.

— Знаю. Оттого и не соврал, — кивнул я. — Ну разве ж я неправильно поступаю? При всём уважении к вам, Пётр Кузьмич, разве могу я поступить иначе? Кто ж я после этого? Не лекарь я тогда, и грош мне цена. Вот и всё.

Он помолчал, потирая грудь широкой ладонью слева, и я машинально отметил этот жест. Потом заговорил, уже другим голосом. Спокойным, но всё ещё властным.

— Стало быть, так. Лечи, коли