Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

С каждым днём мне начинает всё чаще казаться, что за мной кто-то шпионит. Кофе я давал лишь трём людям. Сначала Гришке, а потом паре пациентов из Мариинской больницы.

До чего же скоро распространяются эти знания. Будто кто-то специально даёт им ход…

Дамы за его плечом уже улыбались. Экзамен начался, и экзаменатор знал своё дело. Каждое его слово было правдой, и каждое звучало насмешкой.

— Правда, — сказал я спокойно и уверенно. — Кофеем. Тем самым, который вы, Аристарх Модестович, прописываете от мигреней госпожам вдвое дороже.

По лицу дамы слева пробежала усмешка, но Красовский даже не моргнул.

— Может быть, так и есть, — признал он благодушно. — Только я, юноша, прописываю его с латынью и в капельках. В этом, изволите видеть, вся медицина. Больному надобно не средство, больному надобна вера. А вера не живёт в кофейнике, вера живёт в рецепте, — он повернулся к дамам, беря их в свидетели. — Вот отчего я тревожусь за наше ремесло. Молодые люди нынче объясняют больным их болезни. Раздают писаные листки. Скоро всякая кухарка будет лечить по бумажке, и куда мы тогда денемся, лекари? Зачем же мы тогда будем нужны?

— Кухаркины дети перестанут умирать от угара, — сказал я. — Зато у нас появится время заниматься другими больными, которых спасти можем только мы. Вот куда денемся. Туда, где нас не хватает.

— Как это благородно, — он выговорил «благородно» так, будто это слово должно звучать отвратительно. — И как расточительно. Послушайте стариковский совет, господин Салтыков, я ведь к вам со всей приязнью, — он шагнул ближе и заговорил тише, доверительно, но так, чтобы слышали все. — У вас золотые руки, о них говорят. Место золотым рукам в больнице, при страждущем простонародье, и это высокое, святое место. Дворня, мещане, солдатики. Оставьте их себе, и я первый скажу о вас доброе слово. А свет… — он повёл рукой по зале, по дамам, по свечам, — свет лечится иначе, юноша. Тут мало уметь. Тут надобно родиться с этим даром. Присылайте мне тех из ваших, кому ваша больница не по чину. Дворян, я ими займусь. Я же вам, так и быть, стану отсылать своих слуг и прочих низших чинов. Вот и уговоримся, и заживём душа в душу.

Вот как он заговорил… Это была не обычная грубость. Грубость я бы отбил играючи. Он пытается отбить у меня пациентов, унизить, да ещё и с улыбкой благодетеля, при свидетелях, в выражениях, к которым не придерёшься. Мне предлагали сдаться. Добровольно.

— Щедрое предложение, — хмыкнул я. — Только делить больных по чину я не выучен. Я их делю по болезни. Тяжёлые и лёгкие, вот и все мои сословия. У постели, Аристарх Модестович, чинов нет. Там все одинаково потеют.

— Ах, как это свежо, — Красовский улыбнулся дамам, и дамы улыбнулись ему. — Свежо и молодо. Я в ваши лета тоже так думал, а потом поглядел, как устроен мир. У постели чинов нет, тут вы правы. Чины начинаются за дверью спальни, юноша. И двери эти отворяю я, — он отступил на шаг и поклонился, светло и дружелюбно завершая разговор. — Рад был познакомиться. Искренне рад. Мы ещё увидимся, и не раз, я в этом совершенно уверен.

И пошёл прочь, унося с собой дам, смех и залу. Я остался стоять у колонны с недопитым чаем и странным чувством, которого не испытывал в этом веке ещё ни разу.

Я не проиграл ни одного слова. Отбился идеально. Но при этом и не выиграл ничего. Все мои удары ушли мимо, как и его собственные. Кажется, Жадовский оказался прав.

Этот человек и в самом деле решил возомнить себя моим врагом. И враг этот не такой, с какими я имел дело ранее.

Со Штоссом я раньше мог помериться бумагами и делом, с госпитальным судом — больным, с Жадовским — языком. С этим мериться было нечем. У него совершенно иной уровень связей.

Если нам предстоит бороться, а я подозреваю, что именно к этому он и клонит…

Что ж, это будет непросто.

Жадовский вырос рядом и подал мне свежий чай взамен остывшего.

— Ну-с, — сказал он почти сочувственно. — Вот вы и поглядели. Каков?

— С чего это он вдруг решил против меня ополчиться? Мы увиделись первый раз в жизни, — отпивая чай, поинтересовался я.

— Дешевизна его ваша задела, Михайло Алексеич, — Жадовский вздохнул. — Вернее, не ваша… Неправильно выразился. Смотрите, господин Салтыков, вы лечите дёшево и объясняете даром. А он двадцать лет продаёт дорого и молчит с латынью. Каждый ваш вылеченный мужик ему не страшен, лечите на здоровье. А вот каждый ваш листок, каждая ваша объяснённая болезнь… Вы у него не хлеб отнимаете, сударь. Вы у него отнимаете таинство его собственной деятельности. То, что он выстраивал годами, если не десятилетиями. Такое не прощают, — он отпил из моей чашки, поморщился и вернул её мне. — Живите теперь с этим знанием. Я для того вас и привёз.

Жить с этим, значит… Что ж, не беда!

Меня его слова всё равно не напугали. Я уже начал трудиться над совершенствованием медицины. И я не остановлюсь.

* * *

В среду вечером я исполнил обещанное.

Приступ к Ртищеву пришёл по расписанию, и в самом его начале, на первом ознобе, я растворил в тёплой воде две крупинки чистого хинина из заветной скляночки и напоил его с ложки. Он выпил, сморщился и обозвал моё сокровище горькой дрянью, с чем я спорить не стал. Дрянь и есть. Которой нет больше ни у кого на свете.

Дальше оставалось моё любимое и самое ненавистное занятие. Ждать.

Я сидел у кровати, считал его пульс, записывал время и спрашивал про звон в ушах, чем изрядно его злил. А про себя думал о том, что вот так, в наёмном доме за Фурштатской, при свече начались первые в истории клинические испытания чистого лекарства. Ни протоколов, ни комиссий. Один поручик, который меня ненавидит, одна склянка и один лекарь.

К полуночи стало ясно, что жар против прошлого раза сломался раньше и горел куда менее интенсивно. Утром будет видно остальное. Наука, которой я служил, началась когда-то ровно с такого. С одного больного и одного упрямого наблюдателя.

Радоваться пока что рано. Но предварительно…

Мы с Лемке смогли.