Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Во вторник восьмого марта к полудню я вернулся в управу.

В понедельник утром Ильинский показал мне бельгийские складни — действительно, фасон удобный, с откидным язычком, на десять копеек дешевле моих обычных. Я заказал дюжину, расплатился. К полудню понедельника выехал. К ночи был в Бережанске, переночевал дома; во вторник к полудню — в управе.

Сычёв зашёл сразу, как только услышал, что я вернулся.

— С возвращением, Павел Андреевич. У нас всё ровно. По вашему делу — никаких новых пакетов. Морозкин докладывал в субботу: гордеевская тишина, никаких слухов нет. По управе — текущие дела, ничего срочного.

— Михаил Петрович в порядке. Уехал в Вятку с братом сегодня утром. Передавал привет вам — он его наговорил, я в записи не оформил, вам передам устно: «Сычёву поклон».

Сычёв снял пенсне. Долго протирал о сюртук. Надел.

— Спасибо, Павел Андреевич. Я о Михаиле Петровиче по-отдельному в этом году много думал. Хороший был чиновник. Жаль его отъезд.

— Жаль. Но в Вятке ему будет лучше. У него сын в Перми, внуки на лето. Он этого ждал.

— Понимаю.

Сычёв ушёл.

Я сел за стол. Открыл зелёную тетрадь.

1–8 марта. Год в теле. Овсянниковский отчёт пришёл — третий раздел (рекомендация распространять опыт) для Гордеева — публичное унижение. Долгушин уехал в Вятку. С ним — поехал в Казань на воскресенье, попрощался лично. Дал мне канал в Минюст через своего брата Петра Петровича. Это не рычаг к применению — это право, переданное по работе. Я запомнил.

Подумал. Дописал ниже — мельче:

Гордеев теперь будет искать ход, который мне будет неприятнее всего. Этим ходом, скорее всего, окажется удар по семье. Возможно — по Анне в Петербурге через Мальцева. Возможно — по Николаю в гимназии через одну из политических зацепок. Возможно — по самому мне через здоровье или через что-нибудь, чего я ещё не вижу.

Готовиться. Не суетиться. Жить дальше.

Закрыл тетрадь.

В дверях появился Прохор. Шапка под мышкой, нос с морозинкой, в руке маленькая записная книжечка.

— Барин. Разрешите доложить?

— Докладывай.

Сел на скамеечку.

— Аарон Моисеич Цукерман в субботу пол-десятого утра выходил у вестника и стоял до десяти. Зюзин полицейский это записал — я ему дал указание неделю назад фиксировать, кто у вестника стоит. Зюзин записывает теперь каждый день. У меня его записи за пять дней — я их свёл по своему. Вам интересно?

— Очень интересно, Прохор. Покажи.

Он раскрыл книжечку — у него там аккуратные неровные строчки печатными буквами, он же по слогам писать научился только в декабре. Список: кто, когда, сколько простоял, что читал.

Я посмотрел.

В Бережанске у нас вестник стал точкой города, наблюдаемой полицейским и слугой и докладываемой голове как часть городской рутины. Вот что случилось за две недели, между шестнадцатым февраля и восьмым марта. Маленькая столбовая доска у крыльца управы стала институциональной точкой Бережанска.

— Прохор. Это очень хорошо. Передай Зюзину от меня благодарность — и сам прими. С пятницы будем тебе платить по полтине в неделю как наблюдателю по вестнику. Сычёва оформит.

— Барин. Спасибо.

Он улыбнулся, надел шапку обратно, вышел.

Я остался один. На столе — почта за три дня, разбираемая Сычёвым, основная папка по второму удару с десятым слоём, малиновое варенье в небольшой банке, которую Долгушин в воскресенье на прощание сунул в моё пальто (я её только сейчас обнаружил, вынул, поставил на стол).

В управу пришла обычная вторничная середина дня. Снаружи — снова оттепель, по-настоящему мартовская: воробьи на карнизе кричат, как будто им положено, а у Прохора во дворе уже появилась первая лужица не от вчерашнего снега, а от талого.

Март начался.

Глава 11

В понедельник четырнадцатого марта Сычёв вошёл в кабинет с обычной утренней почтой и одним особым конвертом. Я его узнал раньше, чем взял в руки — жирная бумага, размашистый почерк без печати. Хомутов.

— От Андрея Иваныча, Павел Андреевич.

— Вижу.

Сычёв положил остальные конверты на угол стола, задержался с хомутовским в руке.

— Открыть прикажете?

— Сам.

Он отдал конверт, отступил к косяку — стал свидетелем, по своей сычёвской привычке. Я разрезал перочинным ножом по верху, вытащил один лист.

Записка короткая:

«Павел Андреевич. Кольцевая печь готова. Первая садка — вторник, обжиг — среда. Если хотите быть на партии, приезжайте утром во вторник. Если нет — пришлю отчёт в пятницу. Хомутов».

Я перечёл, положил на стол. Сычёв смотрел молча.

Это была та новость, которой я ждал с октября — пять с лишним месяцев. Кольцевая печь, начатая по проекту Хомутова в августе восемьдесят первого, стояла недостроенной всю осень и зиму: сначала недохватало кирпича на кожух (брали с зимней лесопилки, сушили под навесом, не успевали), потом не было железа для обвязки дымохода (Хомутов в декабре ездил в Казань заказывать у Боровикова), потом мороз остановил кладку свода трёх последних камер. К Рождеству печь была готова на шестьдесят процентов. К концу февраля — на восемьдесят. В первую неделю марта Хомутов в коротком письме намекнул, что закрытие — на следующей неделе. Я его слова держал в голове, но точная дата была за ним.

И вот — завтра садка.

Это значило: завод Стрешнева, который я весь восемьдесят первый держал в режиме «маленькой мастерской с малой выпечкой и непонятной перспективой», переходит на серийное производство. По плану весеннего сезона — двенадцать партий до ноября, в каждой по сорок тысяч кирпичей при полной загрузке, итого пятьсот тысяч. На сегодняшнюю первую — три тысячи, по пятьсот в каждой из шести камер. Это пробная.

Самое важное в первой пробной партии — процент отбраковки.

Я посмотрел на Сычёва.

— Я завтра на завод. Уеду рано утром, вернусь в среду к ночи. Возможно — четверг утром.

— Хорошо. На четверг — заседание Комиссии по освещению, перенести или сделать без вас?

— Сделайте без меня. Кашин знает повестку, я с ним разговаривал на прошлой неделе. Я в четверг к вечеру ознакомлюсь с протоколом.

— Хорошо.

Сычёв постоял ещё несколько секунд у косяка, потом отступил, забрал хомутовский конверт со стола (он всегда забирает, чтоб подшить в специальную заводскую папку — Сычёв ведёт отдельную папку по заводу с весны, с моего разрешения).

В дверях обернулся.

— Павел Андреевич. Всё-таки печь Хофмана?

—