Городской голова. Том 3 - Роман Тард

— Я в Казани в семьдесят шестом видел такую же на старом заводе — тогда у Морозкина-старшего трое детей погибли при первом обжиге, дымоход был неправильно выведен, угар пошёл вниз. Пожалуйста, у Тихонова обжиг проверьте лично — старики в этом деле строгие, но иногда новое не дочерчивают.

— Илья Иваныч начнёт обжиг во вторник вечером, мы с ним всё перед началом перепроверим. Спасибо за напоминание, Фёдор Игнатьич.

Сычёв молча вышел.

Я открыл зелёную тетрадь, сделал короткую запись: «14 марта. Письмо от Хомутова. Первая серийная партия — завтра садка, среда обжиг. Еду. Это первый производственный шаг после зимней паузы. Завод выходит на штатный режим».

Потом позвал Прохора.

Прохор зашёл с улицы, шапка под мышкой, нос с морозинкой — у него с утра обход по нижней Соборной, он в марте докладывает мне каждый день о том, кто стоял у вестника управы накануне.

— Барин?

— Я завтра на завод. Двое суток. Собери дорожный набор — два меховых, термос с чаем, калач на дорогу, из ящика возьми ту перевязь с инструментами, что Хомутов мне в декабре передал на хранение. И сапоги тёплые, не вчерашние.

— Сделаю, барин. Андрею Иванычу что-нибудь возьмёте?

— А что бы ты повёз?

Прохор подумал, наклонил голову набок — у него такой жест, когда он перебирает в голове несколько вариантов.

— Барин. У вас в кабинете на этажерке стоит банка малинового варенья, что Михаил Петрович в Казани подарил неделю назад. Если бы можно было, я бы её повёз. Хомутов малиновое варенье любит. Мне Никифор-приказчик его говорил, и в декабре, когда мы в позапрошлый раз туда ездили, у Хомутова в кабинете на подоконнике стояли пять банок собственного, но они уже все были тёмные, прошлогоднего сезона. У него свежее только летом будет.

Я невольно улыбнулся в бороду.

— Прохор. Малиновое варенье — это банка от Михаила Петровича, она у меня в особом счёте. Не для дороги.

— Понял, барин. Виноват.

— Не виноват. Соображение твоё правильное — Хомутову везти нужно что-то от руки, не казённое. Калач возьмём. Глафира с пяти утра встаёт ради хлеба, в её калачах с тмином Хомутов в декабре особое чтото нашёл, ел три штуки и приговаривал.

— Я с пяти у неё буду, барин. Скажу — два калача, один свежий, один на завтра в дорогу.

— Иди.

Прохор вышел.

Я ещё немного сидел над столом. Хомутовское письмо забрал Сычёв, но я его читал в голове ещё раз. «Если хотите быть на партии, приезжайте утром во вторник». Хомутов меня на первую серийную партию приглашал бы и без письма, я знал — это его манера: всё важное оформлять в записке, чтобы у меня в руке была бумага, а не услышанное от посыльного. У меня к Хомутову за восемьдесят первый сложилось то ровное профессиональное доверие, которое в моей прежней работе было редкостью даже с подрядчиками, на которых я работал годами. Хомутов работал не так, как работают купеческие подрядчики — с надбавкой себе, с контр-приёмом, с тенью у меня на пленку. Хомутов работал как инженер, для которого процесс — главное, и от того, что процесс шёл правильно, у него внутри было удовлетворение. Это удовлетворение я в нём за полтора года не разрушил ни одной несвоевременной просьбой. Это, наверное, и было главное условие нашей работы.

Завтра — первая партия.

В пять часов утра во вторник пятнадцатого марта я с Ерофеем выехал из Бережанска по Заводской дороге. Дорога идёт через лес — двенадцать вёрст, час с четвертью на санях при хорошей колее. К половине седьмого мы были у проходной завода.

Завод представал в новом виде. С декабря, когда я был здесь в последний раз, кольцевая печь была готова на шестьдесят процентов — обожжённый кожух уже стоял, дымоход и три камеры из шести не закрыты, своды свежие, голые. Сейчас — печь полная, целая, чёрная от копоти после первых нагревов на просушку (Хомутов в феврале три раза пробно нагревал, чтобы проверить тягу). Всё на местах. Над высокой чёрной трубой — тонкая струйка дыма ровного цвета: финальный прогрев перед садкой.

Хомутов встретил у проходной. Поверх обычного сюртука — рабочий тулуп, поверх тулупа — заводской фартук из плотной парусины, чёрный от копоти. Лицо красное от мороза и от близкого жара печи; в этом красном цвете глаза у него казались ярче, чем обычно.

— Павел Андреевич. С приездом.

— Здравствуйте, Александр Васильич.

С ним — двое. Тихонов Илья Иваныч, мастер обжига, — пятидесяти лет, сухой, седоусый, в простой посконной куртке с латаными локтями (он у меня с т.2 как старший рабочий — двадцатилетний обжиговый стаж в Казани, на старом заводе у Брянцева; перешёл к Хомутову в апреле восемьдесят первого по моему приглашению). И Никифор, заводской приказчик — тот самый, которого Прохор знает по предыдущим поездкам. Никифор моложе, лет двадцать восемь, в добротном суконном сюртуке поверх рубахи, с конторской книжкой в руке.

Хомутов, не теряя времени, провёл меня внутрь печи через дверь первой камеры. Внутри — холодно (камеры ещё не нагреты под этот обжиг), кирпичные стены, своды плавной арки. Камера в плане овальная, около четырёх аршин в длину и трёх в ширину, в высоту — два аршина. По центру свода — вентиляционные отверстия для прохода газов, по полу — ходовые желоба для притока воздуха.

— Шесть камер, Павел Андреевич. По пятьсот кирпичей в каждой при пробной партии. Когда выйдем на летнюю норму — по тысяче, при двадцати четырёх обжигах в месяц это сорок тысяч ежемесячно. Сегодня — три тысячи в шести камерах. Для нас — проба системы.

— Тяга?

— Тяга в норме. В феврале три раза нагревали без садки, проверяли — дым уходит ровно, во все шесть дымоходов одинаково, разницы между крайними и средними камерами нет. Это, по правде сказать, заслуга Тихонова — он зимой по три дня сидел на крыше у трубы с дымомером.

Тихонов в этом месте чуть наклонил голову, ничего не сказал. У него такая манера — на похвалу не отвечать ни словом, ни жестом, кроме лёгкого наклона; это его старая казанская привычка, которую он сохранил с того старого завода у Брянцева.

— Илья Иваныч. Сычёв вам велел передать поклон и одну заметку — в семьдесят шестом в Казани у Морозкина-старшего на похожей печи был угар вниз, погибли трое детей. Сычёв