Чужое тело - Garickson

момент он вспомнил, что всё ещё сидит за одним столом с владельцами этого замка и должен продолжать играть свою привычную роль идеального, незаметного слуги.

Я допил остатки кислого пива, поднялся со скамьи и скупо поклонился главе семьи:

— Доброй ночи, отец. Я пойду к себе.

— Иди, Марк, — ровно отозвался Конрад. — Завтра у тебя снова школа у Ансельма.

— Помню, отец.

VII

Выходя из освещённого факелами зала в тёмный, прохладный коридор донжона, я не сразу пошёл к винтовой лестнице, ведущей в мою каморку.

Тело просило движения, а мозг — полного осмысления сделанного хода.

Свернув в сторону узкой боковой галереи, я прошёл на открытую надвратную площадку. Морозный вечерний воздух мгновенно обжёг выпревшие щёки и прояснил мысли.

Внизу, во внутреннем дворе, царила редкая тишина. Факелы у надвратной башни горели ровно, выхватывая из темноты серые стены кузницы и размытый дождём колодезный сруб. По каменным плитам галереи неторопливо прошагал часовой в кожаном кафтане, звякнув подковками сапог. Он коротко склонил голову при моём появлении, отступив в тень зубца.

Я прижался ладонями к холодному, шероховатому камню парапета.

Всё прошло даже лучше, чем я рассчитывал.

Главная цель этой небольшой провокации за столом заключалась вовсе не в том, чтобы открыто разоблачить Освальда Клемма перед Конрадом. Это было бы детской глупостью. Без официальных выверок в книгах, без доказанных цепочек поставок ржи и соли граф просто списал бы мои слова на сопливую невнимательность и обиду на капеллана.

Моя цель была психологической.

Я вбил клинышек раскола в идеальный монолит управляющего.

Освальд Клемм годами выстраивал свою схему в полной уверенности, что граф Конрад мыслит исключительно категориями мечей и рыцарских копий, Арнольд занят лошадьми и выпивкой, Дитрих готовится к военной службе, а младший сын — немощный книжный дурачок, боящийся собственной тени.

Теперь этот паритет рухнул.

Освальд понял: в замке появился человек, который слышит разговоры кухарок, умеет сопоставлять цифры и не боится задавать неудобные вопросы прямо в присутствии сюзерена.

И самое главное — Освальд не знает, сколько именно я уже успел раскопать.

Он не знает, видел ли я отчёт по Нидерхольму на столе Конрада.

Он не знает, общался ли я с вайсбахскими погорельцами.

Он не знает, в курсе ли я реальных закупочных цен на яровую рожь и замковую соль.

Этот вакуум неизвестности сейчас станет разъедать его мышиную душу куда сильнее любых прямых обвинений.

Завтра утренние часы я проведу в школе у отца Ансельма, укрепляя свой статус сдержанного, смиренного ученика. А сразу после этого я переступлю порог замковой канцелярии.

Но завтра Освальд встречает меня не как хозяин заведения, неохотно показывающий буковки барчуку.

Завтра он встречает меня как опытный казнокрад, вынужденный вести тончайшую дипломатическую игру с молодым волчонком, положившим лапу на его тайную кормушку.

Я убрал руки с холодного камня и сжал в кулаке подвешенное на шее серебряное кольцо Ротернов через ткань дублета.

«Сила клинка ломается о более крепкую сталь. Сила разума ломает саму сталь».

Слова матери снова прозвучали в моей голове с поразительной, звенящей отточенностью.

Первая линия обороны замковой канцелярии была пробита одной-единственной бытовой паузой за ужином. Теперь оставалось аккуратно войти в образовавшуюся брешь и забрать под свой контроль экономические механизмы графства.

Я повернулся и неторопливо пошёл по тёмному коридору к своей каморке.

Замок Дерстен погружался в ночь, но в его каменном нутре уже закрутились новые, невидимые глазу шестерни.

Глава 12

Глава 12. Анатомия объяснения

1

После ужина замок Дерстен всегда звучал совершенно иначе.

Днём его суровая каменная туша жила открытой, гулкой и беспокойной жизнью: внизу без остановки гремели тяжёлые молоты в кузнице Куно, по переходам чеканили шаг сапоги стражников, на хозяйственном дворе отборно ругались конюхи, заходились лаем волкодавы, а в оружейной Каллигана со сухим треском сталкивалось дубовое оружие.

К вечеру весь этот многоголосый шум не исчезал — он просто медленно уходил вглубь каменных стен. Становился тише, глуше, вязче. Словно сам древний донжон, выпитый январским морозом, уставал и погружался в тяжёлый, неспокойный сон.

Я медленно поднимался по узкой винтовой лестнице западного крыла, придерживаясь ободранной ладонью за шероховатую, ледяную стену.

После дневной каторги у Каллигана правая кисть снова ныла глубокой, въедливой болью. Впрочем, это была уже совсем иная боль, чем две недели назад. Тогда, в самом начале, я не мог удержать утяжелённый дубовый брус дольше тридцати секунд — пальцы тупо разжимались сами собой, а в предплечье вспыхивала судорога.

Теперь я держал клинок минуту. Иногда две.

Ступени лестницы были влажными и скользкими. Внизу, за изгибом каменного пролёта, всё ещё доносились отголоски шумного застолья из большого зала. Арнольд хохотал — громко, раскатисто. Дитрих что-то коротко и спокойно отвечал ему. Затем с глухим ударом скрипнула тяжёлая дубовая дверь, отсекая часть звуков.

Я поднялся ещё на несколько ступеней, стараясь не наступать на скользкие наледи.

— Молодой господин Марк…

Голос прозвучал из тени тихо, ровно и неожиданно.

Я замер, не снимая руки со стены.

2

Мастер Освальд Клемм стоял чуть ниже меня, у самого начала лестничного пролёта.

Он появился так бесшумно, будто только что выскочил из узкого бокового коридора, ведущего к архивам канцелярии. В руках управляющий держал тугой свиток пергаментных бумаг, аккуратно перевязанный засаленным суконным шнуром с красной сургучной печатью на конце.

Его бледное, бескровное лицо оставалось абсолютно спокойным. Слишком спокойным для человека, чьи финансовые схемы только что чуть не стали предметом разбора за графским столом.

— Простите меня, молодой господин, — проговорил Освальд с безупречной мягкостью. — Совершенно не хотел вас испугать в сумерках.

Я оперся плечом о камни стены и скупо наклонил голову:

— Вы меня не напугали, Мастер Освальд.

Управляющий медленно поднялся на две ступени вверх. На расстояние трёх шагов. Не слишком близко, чтобы это не выглядело давлением, но ровно настолько, насколько дозволял его статус.

— Я тут подумал… — Освальд слегка улыбнулся самым уголком тонких, бескровных губ, — что за сегодняшним ужином между нами, возможно, произошло небольшое бытовое недоразумение.

Я молчал, не спуская с него глаз.

— Кухонные разговоры и сплетни дворовых баб крайне редко бывают точными, — продолжал он своим ровным, шелестящим голосом. — Особенно в зимнее время, когда людям от скуки хочется приукрасить любую новость. Слуги слышат одно слово на рынке, повторяют другое у колодца, а в результате получается совершенно дикая история.

— Наверное, — тихо откликнулся я.

Освальд всматривался в моё лицо. Не