Шторм - Вячеслав Кельвин

— Жору тоже сожгли, — тихо сказал он, скорее себе, чем остальным.

Петрович кивнул.

— И правильно сделали.

В комнате снова повисла тишина. Но теперь в ней было что-то другое — не страх, а мрачное, угрюмое спокойствие людей, которые знают: мир вокруг не мёртв. Он живёт своей, чужой, враждебной жизнью. И единственный способ выжить — помнить об этом каждую секунду.

Лампочки в гостиной моргнули несколько раз — и погасли.

Все затихли. Помещение погрузилось в темноту, такую плотную, что глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Только раскалённая плита печки проступала во мраке алым пятном, слабо освещая пространство вокруг себя.

Раздался щелчок — и лампы вспыхнули вновь.

— Опять щётки на генераторе ветряка барахлят, — просипел Валера, не отрываясь от своих проводов. — Пепел, как наждак, всё стачивает. Надо искать новую щётку, или, на крайняк, снимать с какой-нибудь машины.

Петрович обречённо вздохнул.

Это был очередной запрос. Очередная нужная вещь, которую надо где-то искать, рисковать, тащить на себе. Он не любил копаться в машинах — они стояли на открытой местности, много шума, много риска. Но деваться было некуда. Он кивнул:

— Сделаем.

Ирка, наблюдавшая за их лицами своими большими глазами, вдруг подняла руку и постучала костяшками пальцев по столу.

Два раза. Пауза. Ещё два раза.

Быстрая, тревожная дробь. Их код. «Опасность».

Все замерли. Воздух в комнате будто загустел. Семён, не говоря ни слова, соскочил со своего места, схватил обрез со стены и застыл у двери, прислушиваясь, превратившись в камень.

Прошла минута. Две.

Ирка расслабилась первой. Показала раскрытую ладонь: «Ушли».

Кто-то был снаружи. Прошёл мимо. Может, человек. Может, зверь. Может, ветер сорвал лист железа и протащил по земле. Никто не знал. Они сидели, вслушиваясь в тишину, но слышали только своё дыхание и треск печки.

Перед тем как разойтись, Петрович жестом подозвал Матвея в коридор, в «жёлтую» комнату.

— Ты, — начал он, не глядя в глаза, разглядывая трещину в бетоне. — Не вини себя.

Он откашлялся, так и не подняв глаз.

— С Жорой всё сделал правильно. По-другому нельзя было. Он бы тебя за собой утянул. А ты — нужен. Здесь. Нам. Мне.

Петрович замолчал, втягивая щёки, подбирая слова, которые давились в горле, как плохо перемолотая крупа.

— Видно по тебе. Вину свою чувствуешь — и это правильно. Кто не чувствует, тот уже не наш. Но тащить её на себе, как мешок с камнями, — нельзя. Она тебя задавит. И тогда его смерть точно окажется напрасной. Понял?

Матвей кивнул, сглатывая ком, застрявший в горле.

— Вот и хорошо. — Петрович хлопнул его по плечу — тяжело, по-своему. — Завтра рано вставать. Идём искать эту чёртову щётку для генератора, светодиоды и всё остальное. Отдыхай.

Он развернулся и ушёл в гостиную, оставив Матвея одного.

Тишина после его слов была густой, почти осязаемой. «Ты с Жорой всё сделал правильно». Правильно. По правилам. По арифметике подвала. Но в груди оставалась рваная дыра, в которую засасывало все логичные доводы. Наверное, наличие этой дыры тоже было меткой: он ещё человек, а не «дикий».

Перед сном Матвей подошёл к Валере. Механик сидел в своём углу, перебирая фильтры — аккуратно раскладывал их по степени износа, будто игральные карты.

— Сколько ещё продержатся? — спросил Матвей, кивая на стопку.

Валера не поднял головы.

— Месяц. От силы два. — Голос его звучал глухо, без обычной ворчливости. — Ресурс исчерпан. Песок и радиация сделали своё. Без новых угольных картриджей мы будем дышать тем, что снаружи. А дышать этим долго нельзя.

Матвей кивнул.

Он поднял глаза на низкий, закопчённый потолок их убежища. Их ряды таяли. Трое человек за последний год погибло. Их крепость медленно превращалась в склеп. Они были семьёй, которую свела вместе не кровь, а общая беда и воля к жизни. Но беда была сильнее. Она точила их изнутри, как пепел — фильтры Валеры. И с каждым днём стены их мира становились всё уже, а тиканье воображаемого часового механизма смерти — всё громче.

И тут Валера кашлянул, поднимая глаза от своих рук.

— А я — Он запнулся, будто решая, стоит ли говорить. — Пока вам про диоды распинался, чертёж новый придумал. Для светильника. Если диоды найдём. Экономнее будет. И свет лучше ляжет.

Он сказал это так, будто признался в чём-то постыдном. В том, что позволяет себе думать не только о ремонте, но и об улучшении. В том, что позволяет себе проектировать будущее.

В наступившей тишине Матвей медленно кивнул.

— Покажи завтра, — сказал он, и в его голосе было одобрение. Даже что-то большее: признание. Признание того, что они — не просто кучка доживающих. Они — община. И даже здесь, под землёй, в ожидании очередного Шторма, они не просто чинят сломанное. Они строят. Пусть из обломков, пусть на соплях — но строят. И в этой способности творить таилась самая стойкая, самая ободряющая форма надежды. Пока их механик чертил схемы будущих светильников, будущее — пусть крошечное, эфемерное — было возможно.

— Покажу — Валера задумался, уже погружаясь в свой внутренний мир вычислений и проектирования. — Чертёж накидаю — обязательно покажу.

Разговор иссяк сам собой, растворившись в привычных ночных звуках подвала: треске печки, капле воды в отстойнике, шорохах за занавесками.

Прошёл час. Плавно, как угасающие угли, жизнь в гостиной перешла в стадию подготовки ко сну. Сегодня Матвей остался ночевать здесь — это было единственное отапливаемое помещение в их подвале. И он не хотел ночевать в комнате, где лежала маска Жоры.

Он лёг на свою койку, слушая, как за перегородкой Ирка что-то пытается напеть — мычала, укачивая пластмассовую куклу. Она жила в тишине, самой полной в этом мёртвом мире. Иногда Матвею казалось, что она — единственная, кто по-настоящему слышит эхо того, что было, и шёпот того, что может быть. Уже несколько дней, каждый раз, когда кто-то возвращался с вылазки, сердце её начинало биться учащёнее. Ирка радостно встречала вошедших, а потом смотрела на дверь, ожидая, что войдёт Жора. Но он всё не входил. А она всё ждала.

В печке потрескивали дрова. Иркино мычание отвлекало от тревожных мыслей, убаюкивало. Он попытался разобрать мелодию, закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, — и через пять секунд провалился в сон.

Сон, пришедший под мычание девочки, был коротким и беспокойным. Его разбудила тишина — та