Шторм - Вячеслав Кельвин

Семён перевёл взгляд с Петровича на рюкзак, набитый кормом, потом на Матвея, который всё ещё сидел на скамье, приходя в себя. Покачал головой.

— Вот так всегда, — вздохнул он философски. — Видишь радость, — он ткнул пальцем в рюкзак с кормом, — обязательно рядом будет какая-нибудь гадость.

Он подошёл к бочке, взял черпак и направился к дезкамере, бормоча под нос что-то про нелёгкую жизнь и вечно влипающих в истории «крыс».

Процедура дезактивации была очередным ритуалом. Скучным, муторным, но от него зависела жизнь каждого в подвале.

Они зашли в тесную кабину, собранную из пластиковых панелей от старого биотуалета. Внутри пахло химической горечью, сыростью и ещё чем-то неуловимо кислым — запах страха, который не смывался ничем.

— Не шевелись, — пробурчал Семён и нажал на рычаг самодельного брандспойта.

Едкий раствор — хлорка, уксус, что-то металлическое и разбавленный кислотный дождь — ударил по костюмам холодными струями. Он шипел на пластике, стекал мутными потоками в сливное отверстие в полу. Семён обрабатывал их методично, как автомат: спина, грудь, ноги, заставляя поворачиваться. Матвей чувствовал, как сквозь слои ткани проникает неприятный холод — раствор был ледяным, но приходилось терпеть.

После последнего обмывания Семён трижды стукнул костяшками пальцев по внутренней двери в «жёлтую».

Ответный лязг засова прозвучал через несколько секунд.

Дверь отъехала, и в проёме, щурясь от тусклого света, стоял механик Валера. Маленький, сухой, вечно недовольный, с тряпкой в руках, которой он машинально вытирал пальцы, хотя они были чисты.

— Опять пыль натащили, — заворчал он сразу, с порога. — Весь песок в сальники набился. И сквозняк теперь, до самого коллектора. Я ж говорил: уплотнители менять надо, а вы всё ходите, ходите

Петрович, мокрый, уставший, но довольный возвращением, уставился на него.

— Ты бы хоть слово сказал, как сейчас воздух, после замены фильтров? — в голосе его зазвучала обида. — Лучше стало? А? — Он не дождался ответа и продолжил: — Я уже про «спасибо» молчу. Мы рисковали. Лазили по крышам. А Валера при встрече только бурчит.

Механик понял, что перегнул. Запнулся на полуслове, замялся.

— Это — он кашлянул в кулак, отводя глаза. — Лучше стало. Не идеально, но лучше. — Он потоптался на месте, вспоминая, что надо сказать ещё что-то. — Молодцы, — выдавил он наконец. — Спасибо.

Петрович улыбнулся.

Устало, но довольно. Как человек, которого наконец-то похвалили за работу, которую он и так должен был сделать. И для Валеры, и для себя. Для Семьи.

— Вот, — сказал он, обводя взглядом и Валеру, и Семёна, и Матвея. — Доброе слово и кошке приятно. — Он добродушно засмеялся.

Матвей смотрел на них — мокрых, грязных, уставших до предела, но живых, — и чувствовал, как внутри понемногу отпускает. Чужак в белом скафандре остался там, снаружи. А здесь были свои. Со своими привычками, своей воркотнёй, своей, пусть и тяжёлой, но жизнью.

Он снял шлем и вдохнул полной грудью. Воздух «жёлтой» пах резиной, мылом и Валериной химией. Но после фильтров и пепла он казался почти сладким.

Не обращая внимания на его бурчание, Семён увёл Валеру в глубину подвала — там, в технических отсеках, у механика вечно что-то текло, гудело или разваливалось.

Матвей с Петровичем остались в «жёлтой».

Медленно, с трудом расстёгивая неподатливые застёжки, они стянули с себя тяжеленые костюмы. Матвей вздохнул с облегчением — будто сбросил с плеч целый мир. Тело стало почти невесомым, только плечо ныло тупой, въевшейся болью, а в правой ноге тянуло знакомо и противно — та самая усталость, которая уже не проходила до конца, только затихала на время.

Матвей прислушался к себе. К той пустоте внутри, где последнее время звучал голос Жоры. Тихо. Ни шёпота, ни смешка, ни едкого замечания. С того самого момента, как он взялся за дверь в яме, голос молчал. Исчез. Растворился в сладковатом дурмане, который едва не убил его.

Матвей выдохнул. Медленно, глубоко, будто пробуя воздух на вкус.

— Ну и отлично. — прошептал он самому себе

Петрович, не теряя времени, расстегнул свой защитный рюкзак и начал аккуратно перекладывать добычу в чистый холщовый мешок — чтобы доставить в гостиную добычу без лишней пыли. Таков был закон этой Семьи: «крысы» показывают улов всем, при всех. Никаких тайных карманов, никакого утаивания, никаких «это моё». Доверие было крепкой нитью, скрепляющей их в этом бетонном коконе, и её нельзя было рвать.

Мешок наполнился, издавая мягкий, обещающий шорох.

Они прошли по длинному, тускло освещённому коридору, мимо закрытых дверей — личных углов, отвоёванных у сырого бетона, — и вошли в гостиную.

Глава 10

Дом.

Запах ударил в ноздри: затхлость, человеческий пот, сладковатый дым буржуйки и густой, удушливый аромат варёной перловки — той, что давала иллюзию сытости. Гостиная была разбита на условные «комнаты» занавесками из одеял и фанерными щитами. Они были предназначены для тех, кто не хотел сидеть в холоде и одиночестве личных бетонных комнат, расположенных в коридоре.

В центре гостиной, у трубы, уходящей в кирпичный дымоход, стояла буржуйка. Возле неё, помешивая что-то в закопчённом котле, сидела Вера Павловна. Жена Петровича. Худая, как тень, с вечно опущенными плечами и взглядом, устремлённым в никуда. Она редко говорила. Чаще — кивала. Но без её молчаливого присутствия подвал казался бы пустым, даже если бы в нём находились все и кричали.

Рядом с ней, на корточках, возилась девочка.

Ирка.

Лет двенадцать, тщедушная, с большими, любознательными серыми глазами. Она была глухонемой с рождения, и этот мир тишины, возможно, спас ей рассудок — там, где другие сходили с ума от воя ветра и скрежета плит, она просто жила в своём беззвучном пространстве.

Сейчас она что-то пыталась нашёптывать котлу, её пальцы, держащие щепочку, ловко поправляли уголёк, выпавший из топки. Она почувствовала вибрацию шагов — не ушами, а всем телом, — обернулась и, увидев вошедшего Матвея, бесшумно улыбнулась. Махнула рукой, показала на буржуйку: мол, смотри! Тепло! Живём!

А затем соскочила и подбежала к Петровичу, с разбега обняв его.

Он преобразился.

Улыбнулся — редкость для его обветренного, изрезанного морщинами лица. Кряхтя, наклонился и потрепал девочку по голове. Ладонь у него была тяжёлая, но Ирка только жмурилась от удовольствия, как котёнок.

В углу, под белым светом самодельной светодиодной лампы, уже копался в разобранном насосе Валера. Старый механик, бывший сантехник ЖЭКа. Его кривые от артрита руки всё ещё