Шторм - Вячеслав Кельвин

— Поздно уже его сжигать, молодой, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, без обычной своей жёсткости. — Пусть лежит.

Он задрал голову, осматривая высотку. Верхние этажи нависали над ними рваным, оплавленным краем — бетонные плиты держались на честном слове, арматура торчала во все стороны, как рёбра дохлого зверя.

— Смотри, — Петрович указал рукой вверх. — Ещё немного, и остатки верхних этажей опять начнут рушиться. Думаю, сюда полетят обломки. И они либо окончательно вскроют этот склад, либо замуруют нашего Серёгу навечно. Надёжно. Хотя, — он опустил взгляд на скелет в яме. — Серёге, если говорить откровенно, всё равно.

— А может, не всё равно? Откуда нам знать, а? — Матвей задрал голову, всматриваясь в нависающую громаду. Трещины в бетоне, ржавые прутья, готовые в любой момент сорваться вниз. Ветер гулял в пустых проёмах, выл, завывал, будто предупреждал.

Петрович покосился на него.

— Ну. Со временем, узнаем. На все 100%.

— А если вскроют склад? — не унимался Матвей. — Если эта дрянь наружу выйдет?

Петрович пожал плечами.

— Тогда мы будем далеко. А кто окажется рядом — тому не повезло. — Он помолчал. — Но думаю, до этого ещё не скоро. Там, внутри, зараза та без воздуха не живёт. Или без еды. Или без чего-то ещё. Сергей вон написал — через три месяца стихло. Значит, сдохла. Или уснула. Хотя, как по мне — ему всё это привиделось. Как тебе облака. — Он ухмыльнулся. Без злобы.

— Выходит, что так, — тихо сказал Матвей, задумчиво переведя взгляд вниз. — А может, и нет

Петрович покосился на него, но ничего не ответил.

Они постояли ещё минуту. Каждый думал о своём. Потом Петрович хлопнул Матвея по плечу — по-отечески.

— Пошли. На сегодня хватит впечатлений.

Матвей кивнул, но перед тем как развернуться, ещё раз глянул вниз. На Сергея, на его улыбку, на дверь, за которой пряталось нечто, не имеющее имени.

— Прощай, Сергей, — сказал он одними губами. — Свечку мы тебе не поставим. Но запомнили.

— Идти пора. Заждались нас. Бери рюкзак. — Петрович кивнул на мешок с кошачьим кормом, довольно улыбнувшись. — А то пока я тебя туда-сюда тягал, спину надорвал чуток.

Он потянулся, хрустнув суставами.

Матвей кивнул. Подошёл к рюкзаку, взвалил его на плечи. Вес привычно вдавил лямки в мышцы, и от этого стало немного легче — будто работа возвращала к жизни.

Они пошли в обратный путь.

За спиной осталась высотка, провал, дверь, за которой ждала смерть, и скелет Сергея, который так и остался сидеть у стены, дожидаясь свечки, которой никто не поставил.

Впереди был дом. Семья. Жизнь. И это придавало сил и уверенности.

Петрович шёл первым, как всегда, но теперь Матвей замечал, что старик слегка прихрамывает — всё-таки дала себя знать нагрузка. Шли молча. Слова были не нужны. Всё, что нужно, уже сказали вещи: рюкзак с кормом, книжка с картинками, блокнот, выброшенный обратно в яму, и сладковатый привкус во рту, который Матвей всё никак не мог проглотить.

— Петрович, — позвал он, когда высотка скрылась за поворотом.

— А?

— А Сергей он там, внизу. Как думаешь, он

— Не думай, — оборвал Петрович, не оборачиваясь. — Думать будешь потом. И лучше думай о живых. А сейчас — просто иди.

Матвей замолчал. И пошёл.

Пепел хрустел под ногами, ветер гнал по земле серые волны, и в этом бесконечном, монотонном шорохе тонули все вопросы, все страхи, все воспоминания.

Пепел уже занёс их следы к высотке. Занесёт и новые. Матвей шёл, уткнувшись взглядом в спину Петровича, стараясь не думать. И вдруг его взгляд, скользнув по оплавленной стене, выхватил из вечного полумрака стекло. Обломок оконного пакета, чудом оставшийся в раме на втором этаже соседнего дома. И на нём — узор.

Нерукотворный. От пыли и пепла. Они легли на наклонное стекло тончайшим, неровным слоем, и в нём отражался грязно-жёлтый свет неба. И этот свет, преломлённый миллиардами микроскопических пылинок, заиграл, заблестел. На секунду Матвею показалось, что он видит мерцание, похожее на иней или на звёздную пыль. Красоту, рождённую разрушением. Абсолютно бесполезную. Смертельно опасную, если засмотреться и потерять бдительность. Но — красоту.

Он замедлил шаг всего на мгновение. Петрович, шедший впереди, обернулся. Матвей мотнул головой: «Всё в порядке». И двинулся дальше, к двери, к трём ударам молотка, к подозрительному Семёну. Но картинка осталась под веками. Хрупкий алмаз из яда и пепла. В нём не было надежды. В нём было напоминание: мир огромен, сложен и безразличен. И даже в самом его смертоносном дыхании может родиться что-то, что на миг остановит взгляд, заставит задержать дыхание, вызовет восхищение.

Матвей поправил лямки рюкзака, врезавшиеся в плечи, и ускорил шаг.

Вылазка подходила к концу. Они возвращались — и не с пустыми руками. В рюкзаках лежала добыч. Для них, для «крыс», это было главным. Пустая крыса — мёртвая Семья. Закон, не требующий доказательств.

Они вернулись. Три удара молотком о сталь двери.

Пауза. Ещё три удара.

Свои.

За дверью раздался привычный скрип — где-то наверху, в системе перископа, Семён с помощью тросиков смахивал щёткой пепел со смотрового стекла. Сквозь бронированный глазок, через мутную оптику самодельного перископа, он изучал их. Кто пришёл? Свои или чужие в костюмах своих?

— Молодой. Пароль-то помнишь? — настороженно спросил Петрович.

Матвей кожей ощутил прохладу воздуха, когда он вспомнил, как он снял шлем, когда забыл пароль.

— Помню, — сказал он голосом, в котором звенела уверенность.

Матвей подпрыгнул три раза на месте и замахал левой рукой — чётко, утрированно, чтобы жест был виден даже сквозь заляпанное стекло.

Тайный знак. Каждый раз — разный. Эфемерная гарантия, рассчитанная на то, что «крыса» в защитном костюме — это действительно их «крыса», и она не сдала свою Семью. А если сдала и привела беду к порогу, то у неё хватит смелости показать неправильный сигнал. Или смелости не хватит, и тогда

За дверью лязгнуло. Знакомый, въевшийся в память скрежет ржавого механизма, и тяжёлое полотнище, обшитое свинцом, медленно отъехало в сторону.

В проёме стоял Семён.

Опираясь на культю, придерживая рукой обрез, висящий на ремне через плечо. Лицо в противогазе, обезображенное старыми ожогами с левой стороны, не выражало ничего, кроме усталой, привычной бдительности. Он смотрел на них так, будто видел впервые.