Шторм - Вячеслав Кельвин

Они вошли, помогли закрыть дверь — навалились вдвоём, пока Семён защёлкивал засовы.

— Живы, — констатировал Семён хрипло, отступая на шаг и давая им протиснуться в «серую». — Вернулись.

Его взгляд, быстрый и цепкий, сканировал их с ног до головы. Отмечал целостность костюмов, отсутствие посторонних предметов в складках комбинезона, чистоту стёкол, ровность дыхания.

— Какой фон у высотки? — спросил он, не дожидаясь, пока они отдышатся.

— Жёлтый. Стабильно, — отбарабанил Матвей, отключая систему подачи воздуха. Моторчик за спиной затих, и в наступившей тишине он услышал, как гудит вентиляция где-то в глубине подвала.

Воздух «серой» ударил в лицо — тяжёлый, спёртый, пахнущий химической горечью и вездесущей пылью. Матвей вдохнул глубоко, позволяя лёгким вспомнить, что такое дышать без фильтра.

— Он всегда стабильный, пока не прыгнет, — проворчал Семён, закрывая дверь и методично щёлкая засовами. Один, второй, третий. Ритуал, от которого становилось приятно. — Следы «диких» или военных заметили?

— «Диких» не видели, — Петрович уже скинул рюкзак и теперь разминал затёкшие плечи. — Сами чуть дикими не стали. — Он глянул на Матвея, и в этом взгляде мелькнуло что-то — то ли усталая усмешка, то ли предостережение. — Молодой потом расскажет. Но это не главное

Он сделал паузу, и Матвей почувствовал, как воздух в комнате стал гуще, плотнее. Семён, сидевший у стены, подался вперёд, насторожившись.

— Следы военных попадались, старые. Но это тоже, так, мелочи.

Петрович помолчал ещё секунду, давая словам осесть, а потом глухо добавил:

— Главное — заметили чужака в заводском скафандре, белом, как школьный мел в моём детстве. Совсем рядом. И он заметил нас.

Матвей вздрогнул. Встреча с незнакомцем в белом скафандре, тот самый момент, когда они меняли фильтры, — всё это вылетело из головы. Кутерьма последней вылазки, поход по местам, где он был с Жорой, его собственное приключение с «веселухой» — всё это вытравило из него главное.

А главное было там. На балконе. В зеркальном шлеме.

Семён замер. Для него эта новость была сродни взрыву атомной бомбы. Лицо его, и без того изрезанное шрамами и морщинами, стало каменным. Только желваки заходили под кожей.

Медленно, очень медленно он обернулся. Вся его поза — от культи, упёртой в пол, до пальцев, сжимающих обрез, — говорила: «И что было дальше?»

— Ну-ка поподробнее, Петрович, — голос Семёна сел ещё на полтона, стал ниже, тревожнее.

Петрович рассказал.

Коротко, сухо, без эмоций — как докладывал уже сотни раз. Фигура в белом скафандре на балконе. Зеркальный шлем. Жест приветствия. Чистая полоса на грязных перилах. Исчезновение.

— Обменялись приветствием и разошлись, — закончил он. — Как в море корабли. Махали ручками друг другу.

Он замолчал, глядя куда-то в стену, задумавшись о случившемся. Потом вздохнул тяжело, всей грудью.

— Не верю я в сказки о добрых незнакомцах, — подытожил он, переводя взгляд на Матвея. — А молодой ещё верит.

Семён тоже посмотрел на Матвея. Вдвоём они смотрели на него — тяжело, осуждающе, как на нашкодившего щенка, который притащил в дом заразу.

— Незнакомец не похож на военных, — высказал свою точку зрения Матвей. Старался, чтобы голос звучал ровно, но защитная нотка проскользнула. — Габариты не те. И скафандр — белый. Ни один уважающий себя «штык» не будет

— Какая разница, в белом он или в розовом?! — резко оборвал Семён. Он постучал костяшками пальцев по прикладу обреза — глухой, нервный звук. — Увидел нас — всё. Теперь знает, где искать. Или уже зовёт других.

— Правило простое, Матвей, — вступил Петрович. Голос его был усталым, но твёрдым, как сталь, из которой сделана дверь. — Незнакомец — это чужак. Чужак — это враг. Точка.

Матвей попытался возразить:

— Но он не напал! Значит, может быть

— Он не напал? — Петрович не дал договорить, перекрыл голосом, как танк перекрывает дорогу. — Отлично. Значит, у него была причина не нападать сейчас. Может, он один. Может, оценивал силу. Может, метил нас, как дичь, для своей стаи. От этого не легче. Не удивлюсь, если это он устроил ночной переполох, когда Шторм стих.

Матвей тут же вспомнил про ночь, когда он с Жорой вышел в «серую», и раздались те восемь «Пф-бум».

Петрович шагнул ближе, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

— Вероятно, теперь у него есть за кем охотиться. Или за ним. За таким костюмом, как у него, сбегутся все: и «крысы», и «штыки», и те, кто покруче. Теперь надо держать ухо востро.

Он наклонился к Матвею вплотную, почти касаясь шлемом его шлема.

— Никому. Никому нельзя доверять. Запомни это.

Семён слушал молча. Он уже вернулся к своей бочке с раствором и теперь помешивал мутную жижу длинной палкой, готовя дезинфектор для следующего этапа.

— Враг он, не враг — Петрович махнул рукой, устало, обречённо. — Давайте ещё погадаем на кофейной гуще. Правильно говоришь. Белый скафандр — это приманка для всякой падали. За ним теперь охотники потянутся. Как мухи на мёд.

Он помолчал секунду, глядя в стену.

— В этом мире всё новое — это либо смерть, либо чужая приманка. Третьего не дано. Мы третий год тут живём потому, что не интересуемся новым. Новое само нас найдёт, когда придёт время. И вот — нашло.

Он повернулся к Матвею.

— И радоваться тут нечему.

Матвей слушал, кивал. Потом отвернулся.

Взгляд упал на календарь, висевший на стене «серой». Ржавый, потрёпанный, с облупившимися углами. На нём была фотография — город с высоты птичьего полёта. Их город. Целый, живой, залитый солнцем. Мир, который был изображён там, умер. Родился новый. С другими правилами.

Их было немного. И одно из них, самое главное, было написано на стене, прямо перед выходом наружу. Углём, кривыми печатными буквами:

«ДОВЕРЯЙ ТОЛЬКО ДОЗИМЕТРУ. И ТО НЕ ВСЕГДА».

— Понял, молодой? — Петрович замолчал.

— Да.

Семён перестал мешать раствор. Закрыл бочку крышкой, убрал палку.

— Марш в будку, отмываться, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. — Чужак, заметивший вас, это плохо. Но неотмытый костюм после прогулки — тоже ничего хорошего.

Петрович оживился:

— Семён, сегодня два раза нас помой. Дурь «веселушку» или «могильный бархат» смыть надо. Особенно с молодого.

— О как! — Семён даже привстал, забыв про культю. — Где же это вы в неё вляпались?

— Там же, где корм кошачий был. За