Федька Волчок 3 - Юрий Лермонтович Шиляев

И подал нам с Набоковым по экземпляру.

Я подписал не глядя. Медведев заверил мою подпись.

— Зря, надо читать документы, — нахмурился мой зять. — Причем, очень внимательно.

Я ничего не стал отвечать, только пожал плечами. У меня было стойкое убеждение, что в Санкт-Петербург я больше не вернусь.

Экспедиция Обручева, который ожидал меня в Барнауле — не единственная причина поездки. Нет, это одна из многих. Главной заботой было встретиться с Зассом. Почему-то с нетерпением ждал, когда получу в руки дневники Рихтгофена, и перевод Фердинанда Егоровича к ним.

Глава 15

Будь моя воля, я бы сразу пустился в путь. Вот прямо выйдя из кабинета Набокова, забрал бы Настю и в коляску, и на вокзал… Но ехать только завтра.

День мы провели в доме Набокова, пользуясь его гостеприимством. Настя немного отвлеклась от переживаний. Она открыла один из баулов и начала выкладывать на кровать приданое для ребенка. Я отметил. Что в это время нет еще деления по цветам: голубое — мальчику, розовое — девочке. Показывала мне рубашонки, украшенные тонкой вышивкой и кружевами, платьица, чепчики, малюсенькие пинетки и башмачки чуть побольше.

— А это мы с Глафирой Сергеевной в пассаже купили, в лавке мадам Жорж! — с восторгом сообщила она. — И платья для меня там же купили. Уже мои все малые становятся. Я хотела расшить в талии, а Глафира Сергеевна заругалась на меня, отобрала нитку с иголкой, и велела собираться за обновками. Мне так не хотелось, только после похорон, и с тобой неизвестно что, но она сказала, что жизнь продолжается и мне ходить в чем попало положение не велит. А когда я у мадам Жорж увидела детские платьица, то позабыла обо всем. Я такой детской одежды никогда не видела, такая красота!

— А почему я тут штанов не вижу? Вдруг мальчишка родится? — вопрос, как мне казалось, задал совершенно законный, но Настя уставилась на меня округлившимися глазами.

— Федя, ты что? Ну кто же одевает на малыша штанишки? Как будто сам не знаешь, что лет до пяти в платьях да рубахах бегают?

Но я действительно не знал этого, точнее — забыл. Как-то видел в интернете фотографию Александры Федоровны, последней императрицы. На фото она с детьми и долгожданный наследник — там ему года четыре — действительно был одет в короткое платьице.

— Жаль. Иван Васильевич правнука не увидит, — всхлипнула Настя и начала складывать вещи обратно, в баул.

Деда нам, конечно, не хватало, и скорбь по нему никуда не делась, но так уж устроен человек — принимает неизбежное, помнит об ушедших, скорбит, но — живет дальше.

Когда Настя первый раз со дня смерти деда рассмеялась, я не мог не улыбнуться в ответ. А рассмешил Волчок. Он пробрался в столовую и так умильно смотрел на нее, что Настя не удержалась, дала ему кусок курицы.

— Настена, ты зря его поважаешь, — заметил я. — Не приучай попрошайничать.

Волчок посмотрел на меня, как мне показалось, обиженно, с достоинством, будто нехотя, взял угощение и направился к выходу из столовой. Лакей, вмиг побледнев, как полотно, тут же распахнул перед ним двери. Волчок вышел, неторопливо, спокойно, не обратив внимания на чужой страх. Кстати, я заметил за ним такую особенность: в отличии от собак, он никогда не начинал лаять только потому, что чувствовал запах страха. Волкособ умел как-то отличать, когда человек несет угрозу, а когда просто боится.

В чужом доме мой зверь вел себя очень достойно. Я знал, что сейчас он пойдет в гостевую комнату, толкнет лапой дверь и, улегшись возле наших баулов, будет аккуратно есть. Он взял на себя обязанность охранять наши вещи. И в комнату, когда мы отсутствовали, никто не рисковал даже заглянуть.

Вечером в дверь постучал лакей.

— Господин Рукавишников, к вам посетитель, — сказал он, кланяясь.

— Кто? — уточнил я.

— Посыльный с сообщением, — ответил лакей.

Я кивнул, направился к двери, но Настя схватила за руку и жарко зашептала:

— Федя, не надо! Прошу тебя, не уходи! А вдруг что-то случится?

— Настя, успокойся. Все будет в порядке, — я осторожно убрал ее руку со своей. — ну что может со мной случиться. Глупенькая?

— Ты не вернешься, — она приготовилась заплакать, на глаза навернулись слезы. — Я никогда тебя больше не увижу!

Наверное, все-таки это гормоны — ничем другим объяснить эту ее невесть откуда взявшуюся слезливость я не могу.

— Настя, ну что ты, право? Жандармы ко мне претензий не имеют, Василий трус, он уже получил свое. Что мне может угрожать? — я поцеловал жену. — Ложись спать, я просто спущусь и поговорю с человеком.

Возле дверей я увидел бурята, прислужника Бадмаева. Он неловко переминался с ноги на ногу и весь его «дзен», столь явный в доме Бадмаева, здесь слетел с парня, как шелуха. Он неловко переминался с ноги на ногу, пялился на богатое убранство и шарахался, если мимо проходил кто-то из прислуги. Увидев меня, обрадовался, поклонился и передал записку.

Я прочел. Бадмаев приглашал меня сегодня к себе. На минуту задумался, сомнения были — у бурята можно встретить кого угодно. Неужели опять Бокий ищет со мной встречи?..

Но все-таки решил поехать.

— Позови Анисима, — велел лакею.

Тот кинулся выполнять распоряжение. Между делом заметил, что в доме Набокова, не смотря на то, что слуг много — человек пятьдесят — все довольно толковые и дисциплина, если посмотреть со стороны, кажется поддерживается сама собой.

Дверь открылась, вошел приказчик. Он пытался оттереть с лацкана пиджака пятно, видимо, ужинал, когда лакей передал мою просьбу. И точно, Анисим проворчал:

— Ну кто под руку так гаркает? Видишь же, человек ко рту ложку несет, нет, надо было заорать⁈

— Виноват-с, — тут же произнес лакей, впрочем, вины в его голосе не было.

— Анисим, я с визитом к господину Бадмаеву, — начал я, но приказчик перебил:

— И что у этого нехристя делать? Опять втянет вас во блуд какой, и нам голову ломать, как вас вытаскивать из очередной ямы.

— Анисим, ты говори, да не заговаривайся, — одернул его.

Приказчик иногда забывался и вел себя не как слуга, а как заботливый дядюшка, который поучает непослушного племянника, учит того жизни.

— Присмотри за Настей, —