Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

считать состоявшимся. Моё молчание после письма вполне за него сойдёт. С вопросами тоже никто не заставлял торопиться. Возмущение было хуже. Если я решу, что Алексей должен быть зол, придётся заодно решить, на кого, за что и насколько. А потом ещё не забыть об этом при следующей встрече. С обидой та же история.

Сдержанность подходила лучше. Человеку только что сообщили, что его происхождение совсем не такое, каким он считал его всю жизнь. Если после этого он не знает, что сказать новоявленному отцу, ничего подозрительного здесь нет. Тем более это даже не придётся изображать. С этим разобрались. Сдержанность — в первую очередь.

Теперь предстояло решить, о чём разговаривать с князем. Сегодня говорил в основном Илларион Петрович. В следующий раз, как он совершенно справедливо заметил, очередь дойдёт до меня. И вот здесь было хуже.

Князь захочет узнать, как жил его сын: детство, Николай Ветров и его жена, учёба и люди, которых Алексей знал. Наверняка ещё десяток вещей, которые мне сейчас даже не приходили в голову. А я знал главным образом последние годы.

Америка — пожалуйста. Поздние дневники я прочёл достаточно внимательно. Всё, что было до Америки, оставалось набором отдельных сведений. До сих пор этого мне хватало. Теперь — нет. Ранние дневники лежали в столе. Сегодня вечером придётся их читать. Никаких походов в ресторан.

* * *

Вечером я разложил на столе ранние дневники Ветрова. До них всё время не доходили руки. Последние тетради были полезнее: в них находилась Америка, а Америка до сих пор объясняла мне гораздо больше, чем всё остальное прошлое Алексея. Теперь порядок пришлось поменять.

Я положил рядом несколько чистых листов, подвинул чернильницу и открыл первую тетрадь. Читать всё подряд смысла не было. Мне требовалось то, что могло пригодиться в обычном разговоре о прежней жизни Ветрова: имена, даты, места, знакомые, родственники, учёба, поездки, любые события, которые сам автор счёл достойными нескольких строк.

Первые полчаса ушли почти целиком на то, чтобы снова привыкнуть к почерку. Ветров писал для себя и совершенно не заботился о тех, кому понадобится срочно изучить его биографию: имена сокращал, знакомые места называл без пояснений, старые истории упоминал так, будто начало и без того всем известно.

Я выписал первую фамилию, оставил рядом место для пояснения и продолжил чтение. Через несколько страниц фамилия появилась снова. Я вернулся к листу и дописал ещё строку. Потом пришлось отложить тетрадь, взять предыдущую и искать более раннее упоминание. Нашёл, перенёс дату, вернулся обратно. Так пошло быстрее.

На одном листе собирались имена, на другом — даты и места. Третий я сначала оставил для всего, что не помещалось в первые два, а через час он оказался заполнен больше остальных. Пришлось завести четвёртый.

Иногда я прочитывал несколько страниц подряд и ничего не выписывал. Потом одна строка заставляла вернуться на десяток страниц назад и снова просмотреть уже прочитанное. Чернила на первых листах успевали высохнуть, пока я выяснял, к какой записи относится очередное сокращение.

К позднему вечеру на столе лежала уже небольшая стопка исписанной бумаги. Я отодвинул очередную тетрадь и пробежал глазами записи. Поля быстро закончились, поэтому дополнения уже полезли между строк. В одном месте стрелка вела к обороту листа, в другом я дважды переписал одну фамилию и только потом заметил повтор.

Следовало признать, что ещё один вечер такой работы моим записям определённо не повредит. Я собрал листы в стопку, прижал их дневником и оставил всё на столе. На сегодня хватит.

* * *

Утром я отправился к Лапшину. Если я собирался в ближайшие дни заняться князем, сперва следовало разобраться с делами, которые уже висели у меня над головой. Главным оставалась ссуда: до Покрова было четыре дня. После осмотра собственности мы ждали оформленную оценку, без которой двигать прошение в Государственный заёмный банк дальше было невозможно.

Оценка уже пришла. Лапшин передал мне бумаги, и я первым делом добрался до суммы. Все хлопоты последних дней имели смысл лишь в том случае, если установленная стоимость имущества позволяла получить под него хотя бы тысячу восемьсот рублей. Позволяла.

Я ещё раз проверил расчёт и вернулся к началу записей. За последние несколько дней бумаг набралось изрядно. Теперь к ним добавилась оценка, и можно было формировать прошение.

Я прочитал его от первой строки до последней, сверил сумму и сведения об имуществе с лежавшими рядом документами. Потом просмотрел приложения по одному, макнул перо в чернильницу и поставил подпись. Лапшин собрал подписанное прошение вместе с остальными бумагами. Теперь дело можно было передавать на рассмотрение.

Вот эта часть банковской волокиты мне нравилась меньше всего. Бумаги были собраны, оценка позволяла просить нужную сумму, прошение подписано — а сделать их рассмотрение быстрее я уже не мог.

От Лапшина я отправился в типографию. Там день быстро вернулся в привычное русло. Я просмотрел текущие работы, разобрал бумаги, накопившиеся с утра, и принял новый заказ. Пришлось прикинуть сроки, проверить, чем уже заняты люди, и найти для него место среди остальных работ.

Заодно я прошёлся по заказам и проверил ближайшие сроки. Завтрашний день особых неприятностей не обещал. Если с утра ничего нового не свалится, после обеда я легко смогу оставить типографию на несколько часов.

К вечеру с делами было покончено. После ужина я снова заперся в кабинете. Вчерашние выписки лежали там, где я их оставил, прижатые дневником. Я освободил середину стола, разложил листы и открыл следующую тетрадь.

За второй вечер дело пошло быстрее. Почерк уже не требовал постоянного внимания, многие имена встречались в выписках, а возле прежних записей оставалось только добавлять даты и новые пометки. Иногда приходилось брать вчерашний лист, искать нужную строку и дописывать рядом ещё несколько слов. Несколько раз я возвращался к уже прочитанным страницам, сверял записи и снова брался за текущую тетрадь.

Когда часы приблизились к полуночи, я отложил перо. На столе лежал результат двух вечеров работы: исписанные с обеих сторон листы, фамилии, даты, пометки на полях, стрелки между записями. Я перебрал их один за другим. Для короткой беседы с «папой» материала уже хватало. Особенно если побольше изображать задумчивость и не молоть языком понапрасну.

Я сложил листы и убрал их в стол. Пора было навестить князя. Завтра.

* * *

На следующий день после обеда я отправился к Иллариону Петровичу. Два вечера над дневниками несколько изменили моё отношение к предстоящему визиту. Вчера я знал, что мне придётся разговаривать о жизни человека, которую