Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

У меня внутри всё оборвалось.

— Это не то, что вы думаете, — сказал я, мой голос прозвучал хрипло. — Я не шпион. Я случайно наткнулся на это. Восс отлучился, письмо упало, я его подобрал.

— Почём вам знать, что я думаю? Зачем вы его расшифровали?

— Ну… Мне стало интересно. Я даже предположить не мог, что там такое.

— А поняв, что там такое, почему не отдали письмо сразу?

— Я боялся, — врать было бессмысленно. — Боялся, что вы решите, будто я шпион. Я и сейчас боюсь. Но молчать дальше нельзя. За мной следят все эти три дня. Если это ваши, то вы и так это знаете. Если чужие — я пропал.

Хагенхорн смотрел на меня. Его пустые глаза не выражали ничего.

— Единственное, что во всей этой истории есть хорошего, так это то, что вы пришли ко мне сами, — произнес он.

Он помолчал. Потом медленно поднялся, взял со стола бумаги, свернул их трубочкой.

— Ждите здесь, — сказал он. И пошёл к двери. У порога он остановился, обернулся. На его лице, впервые за всё это время, появилось что-то похожее на усмешку.

— Чёртов француз, — сказал он и вышел.

Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Я остался один. Несколько секунд я просто сидел, пытаясь осмыслить. Он не вызвал солдат, не начал допрос. Просто взял бумаги и ушёл.

Я встал, подошёл к окну. Во дворе было пусто. Воробьи по-прежнему копошились в пыли, штабеля пушечных ядер чернели у стены. Солнце пыталось пробиться сквозь тучи, но безуспешно. Я вернулся на стул. Посмотрел на часы, было без четверти девять. Хагенхорн ушёл пять минут назад. Или десять. Я потерял счёт времени. Мысли начали метаться в голове.

Возможно, он поверил. Тогда сейчас он пошёл докладывать наверх, проверять информацию, собирать людей. Через час, или два, или три он вернётся и скажет — «Вы нам нужны», или «Спасибо, проваливайте».

Возможно, он не поверил. Тогда он пошёл советоваться с кем-то, как меня лучше допросить. Или отдал приказ арестовать меня, и солдаты ждут за дверью, чтобы увести в подвал.

Возможно, ему всё равно, и он просто забыл про меня. Тогда я просижу здесь до вечера, пока какой-нибудь писарь не найдёт. Но в это верилось с трудом.

Я снова встал, подошёл к двери. Ручка поддалась, дверь не была заперта. Я выглянул в коридор. Там было пусто, только в конце, у лестницы, маячила фигура часового. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я вернулся в кабинет, закрыл дверь. Сесть я уже не мог и просто ходил по комнате, как зверь в клетке. Три шага туда, три обратно.

Стол, стулья, карты на стенах, шкаф с отчётами. Всё чужое, казённое, равнодушное. Я представил, как здесь сидят чиновники, пьют кофе, обсуждают флотские дела. И им абсолютно всё равно, что в подвалах под ними пытают людей.

Чёртов француз. Что он имел в виду? Ненависть? Иронию?

Я остановился у окна. Внизу во дворе появился какой-то офицер, пересёк его, скрылся в боковом флигеле. Обычная жизнь. А я здесь жду приговора.

Может, сбежать, пока не поздно? Дверь не заперта, часовой далеко. Спуститься по лестнице, пересечь двор, выйти через калитку. И бежать. Бросить всё — Катарину, деньги, тюльпаны. Просто исчезнуть. Затеряться в какой-нибудь деревне, жить под чужим именем. Изображать немого, или сумасшедшего, а еще лучше — сумасшедшего немого. Без документов, без связей, без будущего. И каждую ночь ждать, что кто-то постучит в дверь.

Нет. Бежать, значит признать вину. Тогда они решат, что я шпион, и найдут меня. Хагенхорн найдёт. Такие как он всегда находят.

Я сел на стул, сжал голову руками. Ждать. Только ждать. Минуты тянулись резиновые. Часы на стене тикали громко и издевательски. Каждое тик-так приближало меня к чему-то — к смерти или к свободе, я не знал.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. Прошёл час. Или полчаса? Я перестал понимать. Наконец, в коридоре послышались шаги. Я замер. Сердце ухнуло в пятки. Шаги приближались — тяжёлые, уверенные, не спешащие. Два человека, как минимум.

Дверь открылась. На пороге стоял Хагенхорн. Без солдат. Лицо — всё та же пустота. Он шагнул в сторону, освобождая проход. Второго человека, стоящего за спиной Хагенхорна в тени дверного проёма, я поначалу не заметил. Потом незнакомец шагнул в комнату, и я его разглядел как следует.

На вид он был лет тридцати, может, немного больше. Смуглый — это был не загар, а природная смуглость, которую не вытравить годами, проведенными под голландским небом. У него были короткие чёрные волосы, чуть длиннее, чем носят местные офицеры, и ранняя седина на висках — несколько светлых нитей, заметных только когда свет падал сбоку. Глаза тёмные, почти чёрные, живые. Он не смотрел на меня в упор, а скользил взглядом, словно оценивал.

Одет он был в обычный голландский мундир, тёмно-синий, добротного сукна, с офицерскими нашивками. Мундир сидел на нём ладно, как на человеке, который носит его каждый день. У него была обычная военная выправка. Пальцы на правой руке чуть шевелились, словно он отсчитывал ритм, но лицо оставалось спокойным.

Хагенхорн прошёл к столу, сел на своё место. Незнакомец остался стоять, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Жест был спокойный, хозяйский, как у человека, который умеет ждать и не тратить на это силы.

— Капитан Соломон де Мескита, — представил его Хагенхорн. — Он будет заниматься вашим делом. А я вас оставлю. Предупреждаю сразу, Монферра — я буду поблизости, и не дай вам бог выкинуть какую-нибудь глупость.

Он отпер ключом ящик стола, забрал какую-то тетрадь, запер стол, и вышел в коридор.

Соломон Де Мескита. Странное имя для офицера. Скорее всего, он сефард. Сефарды, выходцы из Испании и Португалии, бежавшие от инквизиции. В Амстердаме их было много — торговцы, банкиры, врачи, учёные, в общем, уважаемые люди. Военных среди них не бывает. Точнее, так я думал. До сегодняшнего дня.

Де Мескита уселся на место Хагенхорна и кивнул мне.

— Садитесь, местер де Монферра, — произнес он. — Итак, вы расшифровали письмо. Рассказывайте.

Голос у него был низкий, с акцентом — не голландским, не французским, а каким-то своим. Гласные чуть длиннее, согласные мягче. Он спотыкался на каждом жестком «г», превращая его в легкий выдох, и эта манера выдавала в нем южанина быстрее, чем его внешность. Так говорят люди, с детства впитавшие несколько языков.

Я рассказал — как Восс, уходя, задел письмо рукавом, и оно упало на пол. Как я