"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

Она услышала, что я не сплю, но не обернулась.

— Ты сегодня едешь.

— Да.

Она кивнула. Помолчала. Потом сказала, всё так же глядя на канал:

— Я не буду спрашивать, зачем.

Я сел на кровати. Слова застряли где-то в горле. Я хотел сказать: «Я сам не знаю». Хотел сказать: «Меня заставили». Хотел сказать: «Если бы я мог выбирать, я бы выбрал тебя». Но я ничего не сказал.

Она обернулась, посмотрела на меня в упор, и в её серых глазах не было ни страха, ни жалости к себе. Только вопрос, который она никогда не задаст. Я видел его там, в глубине. «Зачем тебе всё это?»

На него я не мог ответить.

— Я сделаю кофе, — сказала она и вышла из спальни.

Я сидел на кровати и смотрел на дверь, за которой она скрылась. Внутри, в груди засело что-то тяжёлое. Злость. Злость на себя. На дурацкую жизнь, в которой приходится выбирать не то, что хочешь Или не приходится, а за тебя выбирают другие.

Я быстро умылся, натянул одежду. Когда я спустился, она стояла у стола. На столе — две чашки с кофе, хлеб, масло, сыр. Обычный завтрак. Как будто это было самое обычное утро.

Мы сели друг напротив друга. Она пила кофе маленькими глотками, глядя куда-то мимо меня. Я смотрел на неё. На её руки. На пальцы, обхватившие чашку. На то, как падает свет на её волосы.

— Катарина.

Она подняла глаза.

— Я вернусь.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом уголки её губ дрогнули — не улыбка, что-то другое, горькое.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу.

— Не можешь, — повторила она спокойно. — Ты не знаешь, что там. И я не знаю. Поэтому не обещай.

Я молчал. Потому что она была права.

Мы допили кофе. Она встала, убрала чашки. Я сидел и смотрел, как она двигается по кухне. Каждое движение — плавное, неторопливое, будто она растягивает время. Будто не хочет, чтобы эта минута кончалась. Я подошёл к ней. Взял за руку. Развернул к себе.

— Я не хочу уезжать.

Она посмотрела мне в глаза. В её взгляде было всё сразу — и тепло, и горечь. И ни одной слезы.

— Знаю, — сказала она тихо. — Но ты уедешь.

Она провела ладонью по моей щеке. Медленно. Так, как будто запоминала меня на ощупь.

— Ты какой-то чужой сейчас, — сказала она. — Я не люблю этого Бертрана.

— Я тоже его не люблю.

Она усмехнулась. Чуть-чуть.

— Тогда возвращайся быстрее.

Я стоял и смотрел на неё. Она стояла и смотрела на меня. В доме было тихо. Только чайки орали за окном да где-то далеко стучал молот по железу. Я поцеловал её на прощание. Шагнул к двери. Открыл. На пороге обернулся. Она стояла там же, где я её оставил. Свет падал на неё из окна, и она казалась прозрачной, почти нереальной.

Я вышел. Дверь закрылась за моей спиной. Я постоял на крыльце несколько секунд, глядя на серое небо, на воду канала, на чаек. Потом поправил ремень своей заплечной сумки и пошёл.

На одиннадцатый день пути наш обоз наконец втянулся в долину Мааса. Дорога от Аахена была сносной — торговый тракт, наезженный возами с углём и железом. Мы пристроились к конвою ещё в Клеве и дальше тащились вместе с десятком купеческих фургонов, наняв охрану за общий счёт. В Европе семнадцатого века по одиночке ездили только дураки. Остальные платили стрелкам с мушкетами и надеялись, что заплатили достаточно.

Жак сидел на мешках с шерстью, свесив ноги, и жевал соломинку. За десять дней пути он пересказал мне всё, что знал про женщин, вино, стихи и способность человека делать глупости ради первых двух пунктов. Я молчал, кивал и смотрел по сторонам.

— Бертран, — спросил он, когда за поворотом открылась долина. — Ты чувствуешь?

— Что?

— Воздух. Пахнет углём и деньгами.

Он был прав. Льеж показался не сразу. Сначала поползли предместья — длинные, в одну-две улицы, застроенные низкими мастерскими. Крыши были черепичные, стены — тёмные от копоти, из каждой трубы дым валил так густо, будто город горел уже лет сто и никак не мог догореть. Потом мастерские словно прижались друг к другу, и вдруг закончились, открывая реку.

Маас в этом месте делал плавную излучину, и Льеж лежал на его левом берегу, взбираясь на холм. Над крышами торчали шпили — острые, каменные, старые. Собор Святого Ламберта, церковь Святого Мартина, ещё полдюжины колоколен, названий которых я не знал. Над всем этим — серое ноябрьское небо, подсвеченное снизу отсветами тысяч горнов.

Обоз заскрипел колёсами по мостовой, въезжая в предместья на правом берегу. Здесь было уже не продохнуть от дыма. Кузницы стояли в два, в три ряда, наваленные друг на друга, как карточные домики. Из каждой распахнутой двери вырывался оранжевый отсвет и грохот. Молоты били по металлу, не в такт, а каждый сам по себе, и от этого какофония стояла такая, что закладывало уши.

Я высунулся из повозки, пытаясь разглядеть город.

— Ну как? — крикнул Жак, перекрывая шум.

— Ни хрена не видно за этим дымом! Словно в аду!

Воздух был густой, тяжёлый, с привкусом жжёного угля и горячего железа. Мы переехали мост. Под нами тяжело катил Маас — широкая серая река, с баржами, гружеными углём и рудой. На берегах громоздились склады, пакгаузы, примитивные деревянные краны с большими колёсами, которые крутили люди.

И тут город открылся. Он не был похож на те города, что я видел. Амстердам — чистенький, аккуратный, каждый кирпич на своём месте. Париж — суетливый, напыщенный, пропахший дерьмом и духами. Льеж был другим.

Он не строился, он рос словно грибница, словно нарост, словно опухоль на теле земли. Узкие улицы лезли вверх по склону, карабкались, цеплялись за камни. Дома жались друг к другу, потому что каждому было нужно место у огня. Над крышами торчали трубы — не десятки, сотни. Из каждой валил дым, и весь город курился, как огромный костёр, который разожгли и забыли потушить.

Посередине, на вершине холма, стояли соборы. Их было несколько, старых, тёмных, с квадратными башнями и острыми шпилями, уходящими в небо. Рядом — массивный дворец князей-епископов, похожий на крепость, которую облепили мирные пристройки, как ракушки облепляют днище корабля.

Но главное было не в этом. Мы выехали на площадь, и у меня на миг перехватило дыхание. Площадь была заставлена телегами, но не с