Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая

– Нет. Нет, я должна сделать это, – она поднимает на нас красные глаза и плечом утирает подбородок. – Если ничего нельзя изменить… То пусть это лучше буду я, чем Атропос.

Взгляд Терпсихоры на секунду задерживается на Талии. Та отворачивается и сжимает зубы. Она снова начинает прясть на веретене, но ее движения чересчур торопливы и дерганы, отчего веретено качается и в любую секунду может упасть на пол.

– Прости меня, Мэри, – хрипло шепчет Терпсихора, склоняясь к нити и прижимая ее к губам.

Щелчок ножниц словно обрезает что‐то и во мне. В нас всех. Неожиданно мы понимаем, что все это не шутки. Все действительно опасно. И Смерть совсем рядом, дышит нам в затылок. Только оступись, и она подхватит. Волоски на руках поднимаются дыбом, и я снова сгибаюсь в три погибели над свитком.

Я теряю счет времени. Слово за словом я описываю судьбу смертных, пока мне не начинает казаться, что рука перестает подчиняться. Перо словно само тянет мою кисть за собой, заставляя выводить округлые буквы и делать резкие штрихи. Мышцы, которые свело несколько раз, ноют так сильно, что хочется выть, а перед глазами уже все расплывается. Сказываются недостаток света, усталость и невозможность сделать перерыв. Меня будто все дальше и дальше уносит в открытый океан, и, как я ни пытаюсь грести назад, течение не перебороть.

Только сейчас в моей голове начинают тесниться сомнения. Мойры могут уйти. У них нет передо мной никаких обязательств, кроме тех, что они произнесли вслух. Если за эти пару часов я чувствую себя так, словно протрудилась десять лет, то каково же им, запертым здесь много столетий подряд? Они могут воспользоваться подвернувшейся возможностью и навсегда покинуть свою пещеру. И я даже не вправе винить их за это.

Краем глаза замечаю, что Талия обмякает в кресле и ее голова безвольно падает на грудь. Но руки, словно у робота, продолжают прясть, создавая светящиеся нити. Пытаюсь окликнуть ее, но из моего рта не вырывается ни звука. Челюсти будто склеились, и у меня не получается их разжать. Мычу что‐то, но потом замолкаю.

Отчего я так волновалась? Не знаю. Какое‐то смутное беспокойство скребется под кожей, но я больше не обращаю на него внимания. Остаются только буквы и судьбы людей, скрывающиеся за ними…

Кто‐то касается моего плеча, но я отмахиваюсь. Не хочу отвлекаться от работы. Я описываю жизнь парня из бедной семьи, которому предстоит стать президентом страны, пока еще не существующей на карте. На миг моя рука зависает в сомнении. Откуда я знаю, что эта страна появится? И почему так уверена, что у нее будет именно президент, а не, скажем, король? Качнув головой, снова сосредотачиваюсь на свитке. Знаю, и все.

– Смотри-ка, вон как ее захватило, – шипящий звук лишь отдаленно похож на смех.

Не реагирую, но мои движения начинают замедляться, тогда как напряжение внутри усиливается. Тревога поднимается и подкатывает к горлу, туго сжимая его. Я пытаюсь поднять голову, но не могу. Взгляд будто привязан к свитку, на котором мои непослушные пальцы, словно сросшиеся с пером, выводят буквы. Что происходит? Паника погребает меня под собой, закоченевшее тело отказывается двигаться. Слова прыгают вокруг меня, мельтешат перед глазами. Я теряюсь среди них, падаю, а они врезаются в мою душу, оставляя зарубки.

Наваждение пропадает, стоит чьей‐то ладони коснуться моего лба. Меня откидывает на спинку кресла, будто после удара машиной, и затылок с глухим стуком врезается в мягкую обивку. Усиленно моргаю, стараясь привести зрение в норму, и трясу головой. Как только с глаз спадает пелена, я вскидываю их на трех женщин разного возраста, которые стоят надо мной.

Кто это?

– Да ты глянь, совсем потеряла себя, – хохочет самая старая. Молоденькая слегка толкает ее в плечо, и та вынимает глаз и, скалясь, отдает его.

В мозгу словно что‐то щелкает.

Мойры. Их желание. Сестры.

Я вскакиваю, но тут же снова падаю в кресло. Ноги совсем не держат. Меня будто поезд переехал: все тело ломит, желудок отчаянно сжимает, и, кажется, с минуты на минуту он начнет пожирать сам себя.

– Вы вернулись, – мне удается заговорить не с первой попытки, но, когда мой голос все‐таки разносится по пещере, я отчасти жалею, что это произошло. Сиплый, надсадный, он походит на хрипы умирающего.

– А то как же, – Клото касается моих сестер, и те вздрагивают, тоже вырываясь из цепких лап той силы, что заключена в пещере и в нитях мойр. – Неужели думала, что не выполним своего обещания?

– Многие на вашем месте не выполнили бы.

– Что верно, то верно, – тяжело вздыхает Лахесис, и я вдруг понимаю, что эта мысль приходила в головы мойрам. Тру замерзшие плечи, радуясь, что они все же решили вернуться.

– К-как вы не теряете себя? – голос Талии дрожит.

Ее глаза прикованы к кончикам пальцев, с которых капает ихор. Сестра так усердно пряла, что стерла кожу до мяса. Но, что удивительно, ни нити, ни веретено не испачканы.

– Поем. Пение – оно как этот глаз, – Клото стучит себя по левой щеке, прямо под нижним веком. – Без него очень просто затеряться во тьме, и неважно, какого рода: в той, которая ослепляет, или в той, которая творит жизни. Сила, к которой вы прикоснулись, – первозданна. Если ты не готов, она поглотит тебя, высосет до дна и выплюнет.

– Вы двое были не готовы, – Лахесис кривит губы, глядя на меня и Талию. – Не приди мы вовремя, умерли бы, истлели, не выдержав мощи. Не так это просто – писать судьбы, а? Гораздо труднее, чем просто описывать человеческие жизни.

Шпилька явно адресована мне, но я ничем не показываю, что поняла это. Атропос с интересом приподнимает голову, становясь похожей на волка, учуявшего запах дичи.

– Но ты, – тычет она скрюченным пальцем в бледную Терпсихору, – ты – другое дело. Ты не дала силе поглотить себя, сумела разделить свою сущность и бесконечность мироздания. Похвально.

Терпсихора кивает и, шатаясь, поднимается из кресла. Ее взгляд пуст, а пальцы все еще продолжают сжимать ножницы.

– Я видела их жизни, – неожиданно выпаливает она и рывком подходит к Атропос, протягивая к ней руки. – Видела каждого, кого убивала. Чувствовала, как он умирает. Как вы это выдерживаете?

Мойра несколько секунд молчит, устремив невидящий взгляд вдаль.

– Прошло больше нескольких тысячелетий с тех пор, как я плакала. Но когда я еще была молода, как ты, то делала это каждую секунду. Со временем страдания и боль утихли. Я научилась с ними мириться. И