Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая

– Я знаю. Помочь еще с чем‐нибудь? Может, с выбором еды? – попытки вести нормальный диалог кажутся мне вымученными, но я не останавливаюсь. – Бесплатные советы только сегодня, завтра акция закончится.

– Что‐то случилось?

Серьезный голос Терпсихоры врезается в мое сознание, и явно неудачная шутка застревает в горле. Словно выброшенная на берег рыба, я пару раз закрываю и открываю рот, а потом медленно выдыхаю.

– Пришло письмо от Зевса.

Несколько секунд царит молчание, и я уже думаю, что Терпсихора набирает в грудь воздуха, чтобы разразиться очередной тирадой по поводу того, как земля может носить такого бога, но сестра неожиданно тихо спрашивает:

– Ты уже читала?

– Нет, – язык еле ворочается во рту, и я сжимаю пальцами переносицу.

– А собираешься?

– Я… Я не знаю, Терра. Не желаю иметь к нему никакого отношения. После всего, что я узнала… Я хочу вычеркнуть его из своей жизни. Но временами мне…

– Его не хватает? – мягко подсказывает Терпсихора, и я качаю головой, хоть она и не может меня видеть.

– Нет. Я рада, что рассталась с ним. Теперь я будто дышу полной грудью. Но все же были моменты, когда я чувствовала настоящее счастье рядом с ним. И я постоянно проигрываю их в голове. Пытаюсь найти зацепки, увидеть, что упустила. Почему так сильно обманулась. И понять, было ли хоть что‐нибудь правдой.

– Я думаю, да. Как бы мне ни хотелось это признавать, но что‐то в ваших отношениях было настоящим, – Терпсихора запинается, и я знаю, что она морщится. – Это как ложка дегтя в бочке с медом, только наоборот. Счастливые моменты с Зевсом – это мед, но, хоть он и есть, его сладость растворяется в черной жиже и исчезает. Это нормально, что часть тебя скучает по нему, но то, что временами ты радовалась, не означает, что между вами все было хорошо. Понимаешь?

– Да, – несколько раз облизываю пересохшие губы и прочищаю горло, а потом вдруг усмехаюсь. – Знаешь, я должна была послушать тебя, когда ты в первый раз сказала, что мне надо уйти от Зевса.

– Вот именно, – сварливо соглашается Терпсихора, но потом куда мягче добавляет: – Но хорошо, что ты так не сделала. В конце концов, если бы ты бросила его раньше, то никогда бы не узнала всей правды и мы бы продолжили, как безмозглые овцы, участвовать в сезоне Вдохновения.

Тру подбородок, опуская взгляд. Терпсихора не знает всего. Как и Талия. И, как бы мне ни хотелось рассказать им, я дала слово молчать.

– Спасибо, что была рядом все это время.

– Эй, ты там не думаешь плакать? – нарочито строго спрашивает Терпсихора, и я смеюсь.

– Может быть, совсем чуть-чуть. Не волнуйся.

– Как я могу не волноваться, когда ты собралась рыдать, – ворчит Терпсихора, заставляя меня улыбнуться.

Из-за Зевса и собственной глупости я едва не потеряла сестер. Только Талия и Терпсихора остались рядом, да еще Урания. Вернуть связь с остальными будет сложно, но я должна это сделать. Я этого хочу.

Мы прощаемся, и я снова опускаю взгляд на письмо. Зевс специально написал его вручную, по старинке. Я всегда любила рукописные письма и, даже когда это стало неудобно в ускорившемся современном мире, все равно продолжала изредка брать ручку, бумагу и конверт, наклеивать марку и отправлять тем, кто мне дорог. Долгий и дорогой путь, но мне он казался более искренним, нежели обыденное сообщение в соцсети.

Наверное, Зевс это запомнил. Только зачем? Решил использовать, чтобы разжалобить меня? Или захотел сделать приятное? Да и какая разница. Теперь это не важно. Вновь запинаюсь, прочитав обращение Зевса, но заставляю себя преодолеть его и перепрыгиваю на следующую строку.

«Дорогая Клио,

не проходит и дня без мыслей о тебе. Мы провели вместе столько столетий, и вот все закончилось в один миг. Странно, не правда ли? Ты не отвечаешь на мои звонки и сообщения, может, хотя бы это письмо не проигнорируешь. Впрочем, надежда моя слабеет с каждой минутой. Как ты можешь быть такой равнодушной, Клио? Никогда не поверю, что тебе наплевать на то, что мы расстались.

Мне жаль, что я сорвался на тебя в кабинете. Ты не дала мне высказаться, и твоя грубость меня разозлила. Но ты ведь знаешь, что я бы никогда не причинил тебе вреда. Я всего лишь хотел, чтобы ты осталась. За все годы, что мы вместе, я всегда защищал тебя, оберегал от любых бед. Ошибся лишь раз, не услышал твоего зова, и ты закатила истерику. Разве раньше я подводил тебя? Нет, никогда. Так стоит ли ставить на всем крест из-за одной оплошности?

Вспомни, как хорошо нам было вместе. Неужели ты готова перечеркнуть все это из-за мелкой ссоры и собственного упрямства? Мне тебя не хватает, Клио. Возвращайся.

Твой Зевс»

Обвожу пальцем последнюю строчку. Чувствую каждую неровность на шероховатой бумаге, каждый изъян. Забавно. Если просто смотреть на лист, то они незаметны, однако стоит непосредственно коснуться его, и ощущаешь каждый недостаток. Как и в отношениях. Идеальный издали партнер оказывается прогнившим, как только приблизишься к нему.

– Я больше не желаю, чтобы ты был моим, – шепчу я и, прикрыв глаза, погружаюсь в темноту.

Неожиданно звонит телефон, и я вздрагиваю. На экране высвечиваются имя Адама и его фотография, которую я украдкой сделала во время того, как он работал. На ней мужчина сосредоточенно смотрит на холст, покусывая кончик карандаша. Он хмурится, но в глазах таится улыбка. Я сразу же принимаю вызов, и в моей груди разливается тепло, когда я слышу веселый, слегка взволнованный голос Адама:

– Клио, привет! Тебе удобно говорить?

– Да, конечно. Давно не виделись, Адам.

– Поэтому и звоню, – нетерпеливое предвкушение в голосе художника заражает меня, и я неосознанно выпрямляюсь. – Я закончил картину. Она… В общем, сама увидишь. Сможешь приехать сегодня?

– Конечно, через час буду.

Сбросив звонок, несколько секунд смотрю на экран, пока тот не погас. Только после этого я поднимаюсь и подхожу к урне. Бумага рвется до странности легко, мне почти не приходится прикладывать усилия. Смотрю, как обрывки снежинками кружат, падая на дно мусорки.

Улыбнувшись, я иду к выходу из парка.

***

Встречая меня в дверях квартиры, Адам заметно нервничает. Он постоянно находится в движении: то запускает руку в волосы, то поправляет футболку, то перекатывается с пятки на носок. Дождавшись, пока я сниму туфли, он ведет меня в мастерскую и застывает посреди комнаты. Мне видна лишь изнаночная сторона картины, на которую мягко падают солнечные лучи. Адам прочищает горло