Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая

– Я их не боюсь, Зефир, – качаю головой я.

– Будьте все‐таки аккуратны, – морщится бог. – Мойры совсем зазнались, относятся к нам так же, как к смертным. Видимо, за столько лет уединения совсем забыли об уважении.

– Уважение нужно заслужить, божок, – раздается каркающий голос из недр горы, и мы вчетвером отшатываемся от входа.

Зефир срывается вниз и, видимо, забыв о том, кто он такой, падает несколько метров, после чего наконец зависает в воздухе и поднимается обратно к нам. Терпсихора и Талия вцепляются в меня и таращатся на туннель, из которого выходят мойры.

У меня в горле застревает дыхание, когда я вижу, что глаза есть у всех троих. Но потом замечаю, что только Атропос идет уверенно: ступая твердо и гордо, она ведет за собой Клото и Лахесис. Они аккуратно ставят ноги и жмутся друг к дружке, соприкасаясь плечами и таким образом стараясь не потеряться в огромном мире, в который они вышли.

– Мойры, – склоняется в поклоне Зефир, и мы следуем его примеру. Может, богини и не пишут наши судьбы, но вполне способны перерезать нити жизней тех, кто их оскорбил.

– Значит, мы мерзкие и опасные, так? – вкрадчиво спрашивает Лахесис, вскидывая голову. – Если, конечно, мои старческие уши не подвели меня.

– Полагаю, из этой характеристики только один эпитет нам подходит, – скалясь, заявляет Клото. Вижу, как Зефир нервно сглатывает, а его огромные крылья делают пару лишних взмахов. Без сомнений, судя по ухмылке Атропос, от нее это тоже не укрывается. – Как думаешь, ветерок, какой?

– Прошу прощения, великие мойры, – Зефир пытается очаровательно улыбнуться, но улыбка выходит кривая, так и кричащая об испуге. – Не хотел вас оскорбить.

– Хотел-хотел, – настаивает Лахесис. – За это будешь прислуживать нам целый день, от рассвета и до заката, перенося куда пожелаем.

– Как прикажете, – Зефир стискивает челюсти, и на его скулах начинают играть желваки, но бог не спорит.

– Да уж конечно, – фыркает Клото и поворачивается в мою сторону. Не знаю, как она определила, где мы стоим, но пустой взгляд мойры устремляется прямо на меня. – Выполни работу, и мы дадим ответ на твой вопрос. Да поторопись: солнце вот-вот встанет.

С этими словами Атропос щелкает пальцами, и богини поднимаются в воздух. Зефир бросает на нас страдальческий взгляд и, растворившись в потоке налетевшего ветра, несет мойр прочь от горы. Мы же с сестрами, как только первые солнечные лучи озаряют мир, идем в пещеру.

Я еще раз напоминаю Талии и Терпсихоре о правилах, рассказанных мойрами, и они мелко кивают, словно боясь слишком энергичным движением сбросить маску спокойствия. Застываю перед креслом с высокой спинкой, в котором сидела Лахесис. На нем лежат несколько свитков и перо. Беру его в руки и кручу между пальцами. Это ощущение кажется знакомым и привычным, но меня бьет озноб. Каждый предмет в святилище мойр пропитан непреодолимой судьбой, которая наложила на все свой тяжелый отпечаток. Груз ответственности давит на плечи, и я тщетно пытаюсь сглотнуть вставший в горле ком.

– Давайте начнем, – подрагивающим голосом предлагает Талия.

Привычная жизнерадостность окончательно покидает сестру, и она с мрачным видом садится на кресло Клото. Мы следуем ее примеру и занимаем свои места. Талия с величайшей бережностью берет веретено и пряжу, которая мягко сверкает. Я ощущаю смутную, еще пока не оформившуюся силу и вижу, как глаза сестры на миг затуманиваются.

– Куда вы ходили в тот день, когда на нас напала химера? – пробую завести разговор я. – Адам сказал, что вы ушли, чтобы встретиться с какой‐то женщиной.

– Мы навестили Геру, – спустя, кажется, целую вечность наконец отвечает Талия. Пораженно вскидываю голову и смотрю на сестер.

– Сказали ей, что пусть разбирается со своим мужем, а не с той, кому он запудрил мозги, – хмуро продолжает Терпсихора, и мне хочется крепко обнять их.

Помню, Талия говорила о том, как боится Геры. Терпсихора тоже всегда робела перед ней. И все же они пошли к богине ради меня. Грудь наполняется теплом, и я широко улыбаюсь.

– Спасибо вам. Я вас так сильно люблю.

– И мы тебя, – с нежной улыбкой отвечает Талия, и Терпсихора согласно кивает.

Мы замолкаем и принимаемся за работу. Талия – единственная из нас, кто хороша в рукоделии. Она ловко прядет, и тихий шорох от соприкосновения нитей с деревянной поверхностью веретена переплетается с шелестом свитка, на котором я аккуратно вывожу судьбу, ждущую смертного. Эту странную мелодию изредка прерывают лязганье ножниц Терпсихоры и низкая вибрация, наполняющая пещеру каждый раз, стоит сестре приблизить их к побледневшей нити.

Я изредка поглядываю на шар, который стоит справа от кресла Лахесис. За то время, что я провела тут вчера, она ни разу к нему не прикоснулась и ничего по его поводу мне не сказала, поэтому я решаю использовать свиток. Не уверена, правильно ли делаю, но пытаюсь утешить себя мыслью, что все равно не знаю, как пользоваться шаром.

На тридцатом смертном мои руки начинают трястись, и буквы выходят неровными. Фантазия буксует, и я уже просто не знаю, какую историю кому придумать. Мальчик, в будущем известный музыкант, девочка, для которой я выбрала путь великолепной волейболистки, женщина-доктор и мужчина-пожарный – все они смешиваются у меня в голове вместе с множеством других людей. Кому‐то суждено стать великим и навечно остаться на страницах уже моего свитка, а кто‐то промелькнет короткой вспышкой и исчезнет. Но каждый из них заслуживает счастья, и я выписываю их судьбы с любовью.

– О нет, – со стоном выдыхает Терпсихора.

Вздрагиваю и перевожу на нее взгляд. Сестра плачет, да так сильно, что щеки блестят в зыбком свете. Я настолько увлеклась работой, что не заметила этого. Касаюсь плеча Терпсихоры и ободряюще пожимаю его.

– Что случилось?

– Я ее знаю, – пальцы, в которых Терпсихора держит тусклую нить, дрожат. – Это дочка танцовщицы, которой я помогла пробиться в балет пару лет назад. Мы с ней подружились. Она такая талантливая девушка… Ее ребенку же всего несколько месяцев. Это несправедливо…

Терпсихора беспрестанно качает головой, не отрывая взгляда от того места, где ножницы касаются нити жизни. Слезы капают ей на колени, пока сестра, рвано всхлипывая, пытается усмирить рыдания. Подобно нити, которую она все никак не может перерезать, сгорбившаяся Терпсихора блекнет. На миг мне кажется, что сейчас она, как и Атропос, превратится в старуху.

– Давай поменяемся, – быстро предлагаю я и уже подаюсь вперед, но Терпсихора трясет головой. Черные кудряшки взмывают вверх, на мгновение закрывая ее заплаканное лицо. Я