Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая

одеяло. Спокойно реагировать на это признание трудно, хотя я понимаю, что делаю точно так же. Но если Адам узнаёт людей, воссоздавая их на холсте, то мне обычно хватает простого наблюдения. Оказаться по другую сторону, когда не ты, а тебя анализируют, неприятно.

– Но не хочу, – вскидываю голову, но Адам, не обращая внимания на мой недоуменный взгляд, продолжает: – Я не хочу делать это сам, понимаешь? В отрыве от тебя. Гадать, делать предположения, тайком изучать тебя и приходить к каким‐то выводам… Это неправильно. Я хочу, чтобы ты сама открылась мне, если того пожелаешь.

Адам отворачивается, и его губы растягивает едва уловимая горькая усмешка.

– Знаешь, в молодости, когда был еще совсем зеленым юнцом, я ужасно гордился этой способностью. Порой доходило до того, что я начинал разглагольствовать перед публикой на выставках, описывая жизнь человека, портрет которого я написал и историю которого якобы знал. Однажды я рассказывал о мужчине. Я рисовал его с супругой, но заметил, что они почти не прикасаются друг к другу и даже избегают встречаться глазами. Стоило раздаться телефонному звонку, он тут же вскакивал и убегал, ничего не объясняя.

Адам потер ладони, словно ему стало холодно.

– Я по глупости решил, что он несчастен в браке. Заявил это во всеуслышание. После закрытия ко мне подошла его жена. Я не знал, что она присутствовала на выставке. Она… Она рассказала мне правду. Они с мужем потеряли ребенка. Он погиб при пожаре несколько лет назад. После того как это произошло, мужчина стал пожарным. Каждый звонок означал, что где‐то произошло возгорание. Им с женой было нелегко, но они пытались остаться семьей, вместе пережить то, что случилось. Но были откаты, и они вновь отдалялись друг от друга. Когда‐то их сын сказал, что хочет нарисовать их совместный портрет. Он погиб, так и не успев это сделать. Они решили… решили воплотить его желание.

Адам передергивает плечами, как будто хочет стряхнуть тяжелое воспоминание. Молча смотрю на него, не зная, что сказать. Судя по тому, как Адам сжимает зубы, он до сих пор не оправился от произошедшего.

– С тех пор я не лезу в чужие дела. Свои догадки оставляю при себе. Не рассказываю их даже тем, кого эти догадки касаются. Если они захотят со мной поделиться, то сделают это сами, – Адам мягко смотрит на меня, он подается вперед, подставляя лицо солнечным лучам. – Расскажешь, что у тебя случилось, Клио?

– Я рассталась с мужчиной, с которым провела много лет, – слова даются с трудом, и все же я рада, что произношу их вслух. – И мне… мне кое-что рассказали. Не знаю, как жить с этим знанием. Оно все… все меняет.

Адам молчит, и я ловлю себя на том, что покусываю большой палец на руке. Морщусь и убираю ладонь под одеяло, где температура, кажется, больше на несколько градусов. Еще до того, как он открывает рот, я понимаю, что Адам скажет совсем не то, что изначально собирался. Его губы дрожат, брови нахмурены, во взгляде мелькает злость.

– Вчера я ошибся. Ты не потерянная, Клио. Ты выглядишь как человек, который сошел с чужой дороги и ищет свою. Хочу, чтобы ты знала: ты можешь обратиться ко мне по любому вопросу. Я помогу. Если станет совсем тяжело, то зови меня, не терпи. Я никогда не страдал топографическим кретинизмом.

– Хорошо, – я улыбаюсь от шутки Адама. В этом весь он: смешивает горечь и радость, страдание и счастье, смех и плач, словно это краски.

– Кстати, насчет картины, – меняет тему мужчина и потирает затылок. – Ты мне пока не нужна в качестве модели, теперь я буду работать над остальным сам. Я позвоню, как закончу.

Первый мой порыв – отказаться. Картина была нужна мне для того, чтобы завоевать любовь Зевса, но теперь это бессмысленно. Более того, продолжать рисовать то, что было создано с подобным посылом, теперь кажется предательством себя, возвращением к тому, от чего я только‐только ушла. Однако я помню, как горели глаза Адама, стоило ему взять кисточку или карандаш в руки. Не могу лишить его этого удовольствия.

Адам отказывается от предложения позавтракать вместе, но соглашается на ужин. Мне хочется отблагодарить его за то, что спас меня от чудовища и остался рядом тогда, когда я больше всего нуждалась в чьем‐то тепле. Пусть первого он и не помнит, а второе, по его же словам, считает совершенно обычным поступком, я тоже желаю сделать ему приятно. Проводив его до дверей, я возвращаюсь в кровать и беру смартфон в руки. Открыв контакт Талии, быстро печатаю ей СМС:

«Я знаю, что нам делать».

Глава 17

Я трепещу, стоя перед пещерой. Ее оскалившийся сталактитами вход чернеет в скале. Здесь нет нормальной дороги, и что‐то подсказывает мне, что в гости наведываются только горные козы. Переступаю с ноги на ногу на узком уступе, куда приземлилась вместе с Зефиром. Он уже ушел, оставив после себя лишь душистый запах да цветок сакуры, который с невесомой улыбкой вложил мне за ухо.

Собравшись с духом, я встряхиваюсь и ступаю в тень, которая царит в недрах горы. На меня тут же дует ветер, настолько холодный, что зубы начинают стучать друг о друга. Ежусь, но иду вперед. Под ботинками что‐то хрустит, а срывающиеся с острых концов сталактитов и падающие тут и там в небольшие лужицы капли воды нервируют. Здесь царит поразительная, неестественная тишина. Она настолько плотная, что мне кажется, еще секунда, и я в ней завязну.

Неожиданно начинаю слышать женские голоса. Они становятся то тише, то громче, покачивая меня, словно на волнах. Не понимаю, о чем они поют, но эта песня пронзительна до такой степени, что вызывает на моих глазах слезы, даром что я часто слышала пение и Аполлона, и сестер. Мелодия плывет по воздуху, и я иду по ее следу, пока не выхожу в огромную пещеру, своды которой не удается разглядеть – настолько они высоки.

От кристаллов, часть которых выступает из стен, а часть напоминает мраморные колонны, исходит рассеянный свет. После тьмы он кажется невероятно ярким, но, привыкнув, я понимаю, что в нем нет и толики силы солнца. Потолок пещеры поддерживают огромные колонны, охватить которые не под силу и десяти смертным. По кристально чистой воде небольшого подземного озера прыгают блики. Их танец завораживает, искажает зрение и словно переносит в другое измерение, равно как и чудесное пение.

Трясу головой,