Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая

Иду в ванную и нежусь под горячей водой. Представляю, как в слив смываются все темные мысли и чувства, засевшие в моем сознании. Странно, но плакать больше не хочется. Слезы как будто отступили, поняв, что я не собираюсь выпускать их наружу. Не знаю, сколько проходит времени, но в конце концов я выключаю воду и заставляю себя вылезти из ванны.

В воздухе витает какой‐то аромат, однако у меня не получается понять, какой именно. Разнеженное от тепла тело кажется непослушным, и все, о чем я могу думать, – сон. Еле плетусь в спальню и надеваю пижаму. Хлопок приятно трется о кожу, и я ощущаю аромат стирального порошка.

– Кхм, Клио, – раздается смущенный голос, который звучит для меня как пушечный выстрел.

С визгом шарахаюсь вбок. Оборачиваюсь так резко, что голова кружится и я отпрыгиваю назад, попутно сжимая кулаки. О чем я только думала? Почему сразу не закрыла квартиру? Идиотка. Если это Зевс, то он меня убьет и…

Осознав, кто стоит в дверях, шумно выдыхаю. Ошарашенно смотрю на переминающегося с ноги на ногу Адама. На его щеках играет румянец, дающий понять, что он все‐таки видел меня голой. В данной ситуации кажется глупым даже думать об этом, и все же я ощущаю неловкость.

– Я-я думала, ты ушел, – пищу высоким голоском и прижимаю ладонь к груди. Сердце колотится как сумасшедшее. Без понятия, погибали ли раньше бессмертные от инфаркта, но если нет – я точно стану первой.

– Прости, что напугал, – Адам поднимает одну руку, и мой взгляд падает на вторую, в которой он держит дымящуюся кружку. Заметив это, мужчина слегка улыбается и подходит к тумбочке, чтобы поставить на нее напиток. – Я приготовил тебе ромашковый чай. Бабушка всегда заваривала его, когда я нервничал или расстраивался. Чудодейственное средство, – смеется Адам, но, заметив что‐то в моем лице, вновь становится серьезным. – Я не мог бросить тебя, Клио. Не когда ты такая… потерянная.

Провожу рукой по влажным волосам, убирая пряди с лица. Не печальная, не злая, не разочарованная, даже не опустошенная. Потерянная. У меня есть четкий план, цель, но я все равно чувствую себя маленькой девочкой, заблудившейся в лесу. Каждое дерево, каждый кустик не похожи друг на друга, но одновременно с этим они до ужаса одинаковые. Я знаю, откуда пришла, знаю, куда должна прийти, но этот путь… Я потерялась и не могу найти тропу.

Я понимаю, что плачу, только когда слезы начинают щекотать щеки, а окружающий мир подергивается пленкой и плывет. Оседаю на кровать и прячу лицо в руках, тщетно пытаясь скрыть всхлипы. Несколько шагов, скрип матраса, и вот уже Адам рядом со мной. То, с какой непередаваемой нежностью он обнимает меня, окончательно срывает все засовы. Я больше не сдерживаюсь.

Тело колотится в рыданиях, плечи вздрагивают, и меня как будто затягивает в черную дыру. Не знаю, что именно я оплакиваю: угасшую любовь с Зевсом, которой в реальности никогда не было, напрасно прожитые годы, которые я провела в злости и самообмане, открывшуюся мне истину, которая перечеркивает все, что было до этого. Я скорблю по всему этому, но одновременно – ни по чему.

Мне вдруг вспоминается собственный кошмар, приснившийся накануне сезона Вдохновения. Я видела то, чего не было. Создавала собственную реальность в своем воображении. И теперь, когда мыльный пузырь, которым я себя окружила, лопнул… Мне слишком трудно смириться с правдой.

Не улавливаю момента, когда проваливаюсь в сон. Просто в один момент я все еще ощущаю тепло Адама, плавность его покачивающих движений и легкое дыхание в груди, а в следующий меня уже поглощает блаженная тьма.

***

Меня будит чириканье птиц. Они то ли ругаются, то ли радуются, но делают это настолько громко, словно хотят рассказать об этом всему миру. Разлепляю глаза и поворачиваюсь на бок, морщась от боли во всем теле. Меня как будто хорошенько изваляли по земле. С моего лица сходят все краски, стоит только увидеть то, что стоит на тумбочке.

Чашка. Чашка с уже давно остывшим ромашковым чаем. Ее вид служит спусковым крючком и запускает цепочку воспоминаний. Гера. Зевс. Чудовище. Я бы многое отдала, лишь бы это было только дурным сном. Зажмуриваюсь и делаю попытку снова заснуть, но проходит пять минут, а я все еще бодрствую. Жаль.

Прикладываю ледяные ладони к разгоряченным щекам и стараюсь привести мысли в порядок. Да, это произошло в реальности. Растерянность и разбитость за ночь улеглись, и вместе с солнцем в моем сердце расцветает надежда. Странная уверенность в себе и спокойствие, которые я не ощущала много лет, наполняют тело.

Поворачиваюсь на другой бок и в последний миг давлю изумленный вздох. В кресле сидит Адам. Прислонив голову к спинке, он вытянул длинные ноги, а руки, видимо, изначально лежавшие на подлокотниках, упали и теперь безвольно висят. Его лицо полностью расслаблено, только брови изредка хмурятся. Он выглядит таким беззащитным.

В следующую секунду Адам шевелится и медленно открывает глаза. Я не успеваю отвести взгляд, который он тут же ловит и мягко улыбается.

– Доброе утро, Клио.

– Не ожидала, что ты останешься, – выдаю я вместо приветствия и тут же краснею: в моем удивленном голосе слышится еще и радость.

– Ты обещала рассказать, что у тебя стряслось, – подмигивает Адам. – А я не самый терпеливый человек на свете. Даже думал разбудить тебя в двенадцать ночи.

– Ты ведь художник, – смеюсь я. – Тяжело просиживать многие часы перед холстом, не обладая при этом терпением.

– Не тяжелее, чем над романом, – парирует он.

– В них я путешествую вместе с героями. На месте остается только тело, а сама я отправляюсь в головокружительные приключения. Так что тут дело скорее не в терпении, а в железных ягодицах.

Адам хохочет, и я купаюсь в том ощущении легкости и свободы, которое идет от мужчины.

– С рисованием так же. Я творю истории, но не словами, а мазками краски. Тысячи оттенков, тысячи деталей и миллионы душ, которые я могу изобразить. Подарить бессмертие на бумаге, – Адам смотрит на меня из-под полуприкрытых ресниц, и мне кажется, что он видит меня насквозь. – Когда я рисую портрет, то узнаю человека. Мне становится ясна не только его внешность, но и характер, привычки, чувства. Порой даже отпечаток жизни, которую он прожил. Я знаю тебя, Клио. Это может прозвучать как бахвальство, но выражения твоего лица, даже мимолетные, рассказывают о тебе, и я могу прочесть эту историю.

Опускаю взгляд и повыше натягиваю