Без права подписи - Айлин Лин

— Адрес, число комнат, цену, а больше ничего и не нужно.

— Правильно Сашенька советует, — закивала Мотя.

Степанида помолчала, двигая кружку по столу.

— Цену какую просить?

— А ты поспрашивай у соседей своих, — откликнулась няня. — И сама там поживи, покуда не найдёшь надёжных людей.

Фома Акимыч, сидевший с краю лавки, одобрительно хмыкнул.

* * *

На третий день после переезда чертёж был готов. На финальном листе красовался план лечебницы: главный корпус с приёмным покоем и перевязочной, отдельный хозяйственный ход со двора; женское отделение отделено от детского глухой стеной. Кладовая чистого белья напротив кладовой грязного. Прачечная вынесена в сторону, подальше от палат. Отхожие места с торца здания. Двери широкие и окна с фрамугами.

Над перевязочной обозначила несгораемое перекрытие, узел вынесла на поля отдельным чертежом. Сделала подробную пояснительную записку, в том числе указала состав цементного раствора, диаметр и шаг железных прутьев, толщину бетонного слоя над прутьями, пролёт и примерную нагрузку, конечно же, без формул, чтобы не пугать Звонарёва раньше времени.

За дверью послышались шаги, затем лёгкий стук и в помещение вошла Мотя с кружкой чая в руках.

— Вот, попей чаёк с мёдом и малиновым вареньем, — сказала она, поставив кружку на край стола. — Готово? — уточнила, взглянув на мои чертежи.

— Готово.

— Я мало, что смыслю, но выглядит как сурьёзная работа.

Я мягко улыбнулась и качнула головой:

— Увидим, что скажет Борис Елизарович.

Няня кивнула, подобрала с пола упавший карандаш, положила его на стол и тихо вышла.

Я взяла кружку и сделала глоток. Чай был вкусный и терпкий, с непередаваемым малиновым ароматом. И вот тут, когда я уже почти допила напиток, на самом донышке этого вкусового наслаждения, вдруг засвербело что-то, что никак не давалось в руки.

Опустив кружку на стол, нахмурилась и тут перед глазами возник образ старого адвоката. С того дня, как Илья Петрович ходил со Степанидой справлять мещанское промысловое свидетельство, от него не было никаких вестей.

— Запил… — выдохнула я и, со стуком опустив кружку на стол, встала. — Мотя, — окликнула я её, выйдя из кабинета.

Няня тут же вышла ко мне, вопросительно вскинув брови.

— Схожу к Громову, проведаю. А то пропал куда-то.

— Одна не ходи, — покачала она головой.

— Мне всё равно нужно к Звонарёву, отнести чертежи, по пути загляну к Илье Петровичу. Не волнуйся, я в мужском пойду.

Тихонов пиджак, картуз Акимыча, накладные усы, грубые ботинки, — и вот я снова превратилась в неприметного молодого человека. Сложив свои чертежи в заплечный мешок, отправилась по делам.

Мотя перекрестила мне спину, пожелав доброго пути.

* * *

Болотная встретила мёрзлой колеёй и сырым ветром, задувавшим прямо в лицо, сколько ни натягивай картуз. Дворник Никифор маячил у будки, зевал в кулак, не скрываясь. Я кивнула ему и прошла мимо.

На втором этаже горела всё та же лампа. Постучала в нужную дверь, в ответ тишина. Стукнула сильнее и прислушалась: за дверью послышалось глухое бормотание, потом что-то опрокинулось, затем до меня донеслись неровные шаги.

Дверь с тихим скрипом распахнулась. Громов смотрел на меня мутными глазами. Узнавание в них проступало медленно и явно с трудом. Борода снова всклокочена, мятая рубаха застёгнута криво и не заправлена в штаны, левая нога без домашнего тапочка.

— Илья Петрович, — обратилась я негромко.

Он сглотнул. Взгляд сделался немного осмысленнее.

— А-а, — только и просипел он.- С-са-ашенька…

— Вижу, из вас сейчас ещё тот собеседник. Илья Петрович, подите, проспитесь. Завтра с утра я снова к вам загляну. Поговорим.

Он не возразил и двинулся обратно к кровати, шатаясь и делая паузы. Я плотно закрыла за ним дверь. Снова сходила в трактир, взяла мясной пирог и кувшинчик с рассолом. Расставив покупки на столе адвоката, бросила ещё один взгляд на храпящего старика и, осуждающе покачав головой, отправилась дальше по своим делам.

Никифор у будки задремал, уронив голову на грудь. Болотная улица в обеденный час была почти пуста, среди немногочисленных прохожих ветер играл в футбол со скомканным газетным листом.

* * *

— Добрый день, Борис Елизарович, — поприветствовала я, входя в прихожую.

— А, Сашенька, — произнёс он, отступая, чтобы пропустить меня. — Заходи.

Мы прошли в кабинет. На этот раз стол был почти пуст, только чернильница да стопка чистой бумаги у края. Я вынула из сумки свои листы и аккуратно разложила их перед ним.

Звонарёв наклонился вперёд, привычным движением поправил очки на переносице. Сначала взгляд его скользил профессионально быстро: общий план, разрез, подписи, привязки. Лицо оставалось почти неподвижным, лишь у левого уголка рта обозначилась складка сосредоточения.

Потом он дошёл до узла перекрытия над перевязочной.

Замер. Насупился, пошевелил беззвучно губами. Брови сдвинулись, и между ними проступили две неглубокие продольные морщины. Старый инженер, закинув очки на лоб, подался ближе к листу, настолько, что седая прядь коснулась бумаги, и медленно, едва не касаясь кончиком носа листа, провёл пальцем по линиям, проверяя, не померещилось ли ему.

Нижняя губа мужчины едва заметно оттопырилась. Он не спеша перечитал пояснение на полях, потом вернулся к самому узлу, снова к записке, снова к узлу.

— Это что? — пробормотал наконец, ткнув пальцем в пояснительную запись.

— Армированный кхм, то есть железоцемент, — быстро поправилась я. — Металл в нижней зоне балки, бетон поверху. Над перевязочной кровля должна быть несгораемой.

Старый инженер медленно выпрямился, сорвал очки, небрежно бросил на стол, потёр переносицу, после чего поднял глаза и несколько секунд смотрел на меня прищурившись, разглядывая уже не чертёж, а меня саму, и явно пытаясь понять, откуда у молодой девицы взялась такая, черт побери, мысль⁈

В его глазах читалась смесь эмоций — недоверия и досады. Первое понятно отчего, а второе, скорее всего потому, что он почуял нечто сенсационное и теперь не мог так просто от этой идеи отмахнуться.

— Где ты это взяла? — спросил тише.

— Бетон работает на сжатие, металл на растяжение. Слабость одного закрывает слабость другого.

— Это идея Монье, но она выглядит иначе… — снова нацепив очки, Борис Елизарович опять взял в руки мой чертёж, поводил пальцем по линиям, что-то беззвучно считая. На этот раз уголки губ едва дрогнули — не в улыбке, нет, а в невольном признании, что решение совсем