Без права подписи - Айлин Лин

— Откуда возьмёшь адреса?

— Из адресной книги Петербурга. Дома, фамилии домовладельцев — всё там есть. А купцов можно добрать по справочникам. Это открытые сведения.

Борис Елизарович смотрел на меня с выражением человека, которого только что научили завязывать шнурки иначе, чем он делал всю жизнь.

— Никто так не делает, — заметил он.

— Знаю, — согласилась я. — Буду первой.

* * *

Громов явился к ужину с двумя чемоданами и стопкой книг, перевязанной бечёвкой. Фома Акимыч встретил его у калитки, взял чемоданы без лишних слов и понёс в дом.

Я провела Илью Петровича в подсобку.

Комната и вправду была невелика: три метра в длину, два с половиной в ширину, и, увы, без единого окна. Зато тепло. Лежанку Фома Акимыч сложил ещё утром, поверх нового матраса Дуняша застелила чистое постельное. Вбили в стену несколько крючков для одежды и две полки для книг.

— Прошу прощения за тесноту, — сказала я, пропуская мужчину вперёд.

Громов остановился на пороге и молча оглядел своё новое жильё, нет, не так, — спальное место. Шагнул внутрь, сел на лежанку, провёл ладонью по одеялу.

— Были времена, когда я жил в куда худших условиях, — произнёс, наконец. — На выездных сессиях, в уездных городах, где постоялый двор — это сарай с соломой и клопами. — Помолчал. — Зато сейчас вокруг меня неравнодушные люди.

— Именно, — тихо отозвалась я. — Илья Петрович, повторюсь, и вы должны крепко запомнить эту истину, вы мне нужны не только как юрист. Вы последний человек, связывающий меня с родителями. Вы часть семьи Оболенских.

Громов смотрел на меня долго.

— Пить мне нельзя, я это понимаю, но… Буду ли держаться здесь? Постараюсь, но обещать не стану.

— Держаться вам будем помогать все вместе, — ответила я просто.

* * *

За ужином собрались почти все, кроме Степаниды, которая в ожидании надёжного арендатора пока жила у себя.

Мотя поставила на стол кастрюлю с густыми щами на мозговой косточке, исходившими ароматным паром. Рядом легли два каравая ржаного хлеба и глубокая миска с варёной картошкой, политой конопляным маслом и посыпанной рубленым луком. В центре стола появился холодец из свиных ножек с хреном в отдельном блюдечке.

Громов ел молча и сосредоточенно. После первой тарелки щей чуть разогнул спину, после второй и вовсе посветлел лицом.

— Хороши щи! — довольно крякнул он, обращаясь к Моте.

— Капустку по своему рецепту квасила, — слегка заалев щеками, откликнулась та. — Ешьте, Илья Петрович, не стесняйтесь, и на добавку хватит всем.

Дуняша поставила перед ним блюдце с холодцом, Фома Акимыч подвинул хрен поближе. Громов вскинул на них глаза и коротко благодарно кивнул.

После ужина Мотя разлила чай и выставила на стол вазочку с брусничным вареньем. Громов взял кружку обеими руками и долго смотрел на огонь в приоткрытой топке. Лицо у него стало спокойнее, скорбные складки в уголках рта разгладились. На Болотной я его таким расслабленным ни разу не видела.

* * *

Ремонт мы закончили тютелька в тютельку, уложившись в две недели. Степанида сдала свой домик и вернулась к нам. А на двенадцатый день нашей жизни в новом доме привезли мой бегунок.

Герасимов явился сам, с подмастерьем. Они внесли стол через сени, боком протиснулись в угловую и осторожно поставили его у окна, выходившего на Средний. Сняли холстину, и я подошла ближе, чтобы рассмотреть все детали.

Вышло и вправду хорошо. Доска лежала под верным наклоном, без перекоса. Откидная опора держалась крепко, металлическая планка с отверстиями позволяла без лишней возни менять угол. По краям шли дубовые направляющие с гладкими металлическими вкладками, а по ним ровно, без рывка и заеданий ходила рейсшина. Я взялась за неё, провела вверх, потом вниз. Горизонт держала твёрдо.

Отлично! Я довольно улыбнулась, положила ладонь на доску, погладила дерево. Никакой шероховатости под пальцами. Карпов не схалтурил с железом, а Герасимов не пожалел времени на подгонку. На таком можно было работать всерьёз, а не мучиться за кухонным столом.

— Спасибо. Добрый бегунок справили, — похвалила я мастера, тот горделиво округлил грудь, огладил небольшую бородку.

— Старались, Елена Никитична. Вещь небывалая, спору нет, а всё ж не такая, чтоб русскому мастеру не сладить.

Я вручила Герасимову остаток, и мы расстались довольные друг другом…

За дни ремонта на Тринадцатой линии многое успело сложиться.

Объявления во все три издания уже были поданы: в «Петербургский листок», в «Новое время» и в «Неделю строителя». Пока оттуда, разумеется, стояла тишина. Звонарёв сразу предупредил, что ждать скорого наплыва заказчиков могут только дураки. Сначала люди должны увидеть объявление не один раз, запомнить название конторы, потом ещё подумать, готовы ли они доверить работу новичкам…

С три десятка писем уже лежали готовыми, но рассылать их я пока не спешила. Решила сперва подготовить образцы своих чертежей.

Дуняша посетила первые лекции на курсах сестёр милосердия при Крестовоздвиженской общине и с тех пор ходила сама не своя: испуганная, счастливая, до краёв полная умными словами, которые боялась забыть, потому бормотала их под нос как мантру.

Звонарёв обещание своё сдержал и адрес Петра Громова в Москве добыл. Я написала сыну старого адвоката короткое письмо, тщательно подобрав каждое слово. Мне было важно достучаться до Петра, чтобы он проникся, чтобы его сердце дрогнуло, и последняя строчка звучала так: «Я не знаю, в чём вина Ильи Петровича пред Вами, ведаю лишь, что все мы не без греха. И времени на примирение Господь отпускает порой меньше, чем человеку мнится».

Я не знала, подействуют ли мои слова на Громова-младшего. Может, он скомкает письмо, не дочитав до конца. Может, отложит. А возможно, явится в тот самый день, когда будет поздно.

Но это всё уже не зависело от меня. Поэтому, отправив Дуняшу на почту, вернулась к своим делам.

На следующий день после обеда я, устроившись у себя в кабинете, хотела было завершить чертёж мансарды, когда в коридоре послышались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась без стука.

Илья Петрович замер на пороге в застёгнутом пальто, с растрёпанными от спешки волосами и конвертом в руке.

— От Корсакова, — выдохнул хрипло.

У меня мгновенно пересохло во рту. Я встала так резко, что стул качнулся.

Громов прошёл в комнату, протянул мне письмо и добавил:

— Он готов нас принять. Собираться надо без промедления, Саша. Москва ждёт.