Без права подписи - Айлин Лин

— Да, есть, — кивнула я и, достав из сумки тетрадь отца, положила её на стол. — Отец вёл записи полтора года. Взгляните сами.

Корсаков взял тетрадь, раскрыл и углубился в изучение. Я же решила, что сказала достаточно, если ему нужно что-то узнать обо мне ещё, пусть задаст свои вопросы. С каждой прочитанной страницей лицо психиатра едва заметно меняло выражение. Он, закрыв папины записи, встал, прошёлся к окну, остановился. Постоял, глядя в сад.

— Александра Николаевна, что вы намерены делать далее?

— Вернуть своё имя. И наказать мошенника по справедливости.

Он кивнул, помолчал немного, потом вдруг спросил:

— Александра Николаевна, какой ныне день недели?

Я опешила от неожиданности.

— Пятница.

— Число?

— Десятое ноября.

— Год?

— Тысяча восемьсот девяносто третий.

Врач вернулся за стол и сделал пометку в своей тетради.

— Где вы родились?

— В Петербурге.

— Сколько вам было лет, когда умерла мать?

— Восемнадцать.

— Хорошо ли вы спите?

— Да.

— Сны видите?

— Иногда.

— И что же вам снится?

— Я редко запоминаю конкретные образы, чаще ощущения. Иногда сны полны тревоги, иногда тоски.

— Случается ли вам слышать голоса, когда рядом никого нет?

— Нет.

— Видите то, чего не видят другие?

— Нет.

— Было ли у вас когда-нибудь ощущение, что за вами следят?

— Нет. Даже теперь, когда я скрываюсь.

Уголки его рта едва заметно дрогнули в улыбке.

— Что ныне более всего вас огорчает?

На секунду я замешкалась с ответом.

— Уходящее время.

— А что радует?

И этот, сказанный спокойным тоном вопрос, застал меня врасплох.

— Дом, где меня ждут дорогие мне люди.

Корсаков кивнул, сделал ещё одну пометку. Закрыл тетрадь, убрал перо.

— Благодарю вас, Александра Николаевна. Будьте добры, попросите Илью Петровича войти. А сами обождите немного снаружи.

* * *

Громов нашёлся в соседней комнате, он не стал у меня что-то спрашивать, молча встал и, опираясь на свою трость, прошёл в кабинет Корсакова. Дверь за ним закрылась.

Я опустилась на стул в коридоре и уставилась в пол, но сколько ни прислушивалась, так и не смогла разобрать, о чём именно беседуют старый адвокат и психиатр. Сосредоточилась на половице у противоположной стены. Она была щербатая, с трещиной вдоль волокна, и я смотрела на неё, стараясь не думать ни о чём особенном.

Мимо прошёл молодой врач с папкой в руках, скользнул по мне взглядом и пошёл дальше. Где-то в глубине здания кто-то негромко заунывно запел. Я в итоге не выдержала, встала, подошла к окну, посмотрела на улицу, на гуляющих по дорожкам пациентов. За спиной скрипнула дверная створка.

— Саша, пойдём, — позвали меня. — Простимся с профессором.

И вот я снова стою перед Корсаковым.

— Александра Николаевна, — произнёс доктор, слегка улыбнувшись, — оснований для диагноза «нервическая горячка» в вашем случае я не усматриваю. Заключение будет готово завтра. Вам доставят его после обеда.

— Благодарю вас, Сергей Сергеевич, — облегчённо выдохнула я.

Доктор кивнул и добавил:

— Штейн не первый, кто берётся лечить то, чего нет. И, боюсь, не последний… Вы человек необычный, Александра Николаевна, весьма. Я бы желал говорить с вами при иных обстоятельствах. Будете в Москве, дайте о себе знать. Если потребуется, я готов подтвердить своё заключение и в суде.

* * *

Громов молчал до самого извозчика. Только когда мы сели и экипаж тронулся с места, адвокат положил трость поперёк колен и произнёс:

— Он спросил меня, давно ли я тебя знаю.

— И что вы ответили?

— Что знал твоего отца больше двадцати лет. А тебя видел лишь от случая к случаю… — помолчал и добавил: — Несоответствие между твоими годами и складом ума он, разумеется, заметил.

— Мне многое пришлось пережить, — откликнулась я.

За окном баба с коромыслом уступила дорогу телеге. Мальчишка на углу зазевался и получил подзатыльник от старшего брата. Лошадь неторопливо цокала по булыжнику.

— Что ж, — кивнул Громов, — с этим не поспоришь.

* * *

Вечером Громов уехал по делам. Кучер остановился у ворот в половине шестого, Илья Петрович надел пальто, сунул под мышку плоскую кожаную папку, которую я прежде не замечала, и, сказав, что вернётся к ужину, отбыл.

Я не стала спрашивать, куда это он. Раз меня не касается, то и не следует совать нос не в своё дело. Хотя, если честно, любопытство снедало.

Пока его не было, я немного подремала и проснулась аккурат к ужину. Громов вернулся в начале восьмого. Мы поели внизу, в небольшой комнате с четырьмя столами.

Хозяйка принесла щи с говядиной и чугунок гречневой каши, политой конопляным маслом. На середину стола поставила тарелку с холодной нарезанной говядиной, и отдельно солёные огурцы. Ржаной плотный хлеб и два варёных яйца.

* * *

Заключение принесли на следующий день после обеда, как и обещал Корсаков.

— Теперь слушай, — сказал адвокат, как только я прочитала документ и убрала его в свою сумку. — Одного заключения для суда недостаточно, даже такого. Корсаков сам так сказал. Нужно второе независимое освидетельствование, от человека с не меньшим весом в науке. Он посоветовал Бехтерева. Как вернёмся домой, не будем медлить и отпишем ему.

Я согласно кивнула:

— Хорошо.

— Дальше, — продолжал Громов, простучав пальцами по столешнице незатейливую дробь.- Когда оба заключения будут у нас на руках, я подам в окружной суд ходатайство об отмене попечительства. Параллельно жалобу прокурору по имущественным злоупотреблениям. Тетрадь Николая плюс выписки, плюс твои показания, — всё это материалы для возбуждения дела.

— Сколько времени займёт?

— Много. Быстро такие дела не делаются…

Поезд отходил поздно вечером. На Каланчёвской площади было темно и сыро, у вокзала жались друг к другу извозчики, переговариваясь вполголоса. Мы взяли билеты, прошли под дебаркадер, нашли вагон. В отделении на этот раз нас оказалось трое: мы с Громовым и немолодая женщина в чёрном платье, с большим саквояжем, задремавшая раньше, чем поезд вышел за Рогожскую заставу.

Я устроилась у окна. За стеклом медленно плыла московская окраина: огни, старые дома, становившиеся всё реже, затем мир поглотила тьма.

— Илья Петрович, — негромко позвала я.

— М-м? — он не спал, читал купленную на вокзале газету.

— Спасибо.

— За