Без права подписи - Айлин Лин

Билеты взяли второго класса.

* * *

Поезд тронулся в девятом часу вечера.

В отделении нас оказалось четверо: мы с Громовым, пожилой господин с бородой лопатой, тут же уснувший, едва поезд тронулся, и молодой человек непримечательной внешности.

Диваны были мягкие, я устроилась у окна, Громов напротив меня. За стеклом потянулся Петербург. Поезд набирал ход, колёса выстукивали ровный ритм, вагон плавно покачивался на рессорах.

Из дорожных запасов достала пирог Степаниды, разломила, протянула Илье Петровичу. Тот, благодарно кивнув, взял и молча съел. Затем сел поудобнее и через пять минут задышал глубоко и ровно. Пожилой господин напротив спал так же крепко, ни разу не шелохнувшись, чуть посвистывая на выдохе. Молодой человек вынул кожаную папку и углубился в изучение каких-то бумаг.

Я посмотрела в окно на темноту. Изредка мелькал огонь какой-то будки, потом снова тьма, и только колёса считали вёрсты.

За Любанью пошёл дождь. Капли косо стелились по стеклу, за окном, расплываясь в мутное жёлтое пятно, дрожал огонёк наружного фонаря.

* * *

В Бологом поезд встал дольше обычного.

Громов проснулся, потянулся, посмотрел на перрон.

— Перекусить бы, — сообщил он коротко и взял трость.

Мы вышли на платформу. После духоты вагона воздух ударил в лицо холодом и свежестью недавно прошедшего дождя. На перроне стояли торговки с лотками: горячие пирожки, варёные яйца, мочёные яблоки в ведре, крендели, пряники и чай в жестяных чайниках.

Громов купил у ближайшей торговки несколько пирожков. Два протянул мне, остальные женщина завернула в бумагу и перевязала бечёвкой.

Мы стояли на перроне и с удовольствием ели ещё тёплые пирожки с капустой, в окружении переговаривающихся пассажиров, в потрёпанной поддёвке мимо прошёл носильщик, с туго перевязанным баулом за спиной, из паровоза через два пути пустили пар, было шумно, пронизывающе холодно, и отчего-то удивительно хорошо…

В Москву прибыли на следующий день около полудня.

Николаевский вокзал на Каланчёвской площади являлся братом-близнецом петербургского в исполнении того же Константина Тона. Вот только размеры были скромнее. Зато сама площадь казалась совсем иной: просторной, ещё не сложившейся в плотный городской узел, с лесными рядами поодаль, торговками у выхода и с таким множеством извозчиков, что они почти перекрыли выезд.

Москва ударила в лицо сразу, едва мы выбрались с Каланчёвской площади. Вокзальный угольный дым остался за спиной, а здесь воздух был другой: печной, влажный, густо замешанный на навозе и хлебном духе чужих кухонь. В Петербурге осень пахла Невой. Здесь же, если можно так сказать, конюшней и чьей-то кухней за забором. Город не вычертили под линейку и не вытянули вдоль воды. Он разросся сам, и это чувствовалось даже в ароматах, заполнивших всё пространство.

Извозчик цокнул языком, лошадь дёрнула ушами и потащила коляску вперёд. Я, прижавшись к холодной спинке сиденья, с жадным интересом глазела в окно, придерживая на коленях свою сумку с бумагами. Ремень сумки я обмотала вокруг запястья ещё на вокзале и с тех пор не выпускала.

Улицы шли не прямо. Петербург приучил меня к тому, что перспектива держится долго: линия мостовой, линия фасадов. Здесь же взгляд всё время упирался то в поворот, то в церковь, то в вывеску, то в переулок. Дома стояли плотнее. Вот один выбился вперёд, другой спрятался в глубине двора, третий лепился боком к лавке. Над головами болтались вывески, написанные крупно и без затей: «Бакалея», «Чай и сахаръ», «Сапожникъ», «Колонiальныя товары».

Колёса то и дело попадали в рытвины. Коляску встряхивало, и от этого город воспринимался не взглядом даже, а спиной и клацающими зубами. Слева мелькнул мужик с двумя вёдрами на коромысле. Подальше баба в платке торговалась у крыльца из-за пары сапог. У ворот стоял мальчишка и ел калач, не сводя хитрых глаз с проезжавших. Из раскрытой двери харчевни до нас долетел густой запах щей и чей-то хриплый смех.

Москва буквально лезла в глаза. После Петербурга она казалась мне не хуже и не лучше, а просто живее, но в каком-то ином смысле. Менее чинной и выверенной, полной частной жизни, которая не пряталась за одинаковыми фасадами.

Приемлемые меблированные комнаты нашлись и впрямь не так далеко от вокзала. Извозчик свернул на улицу потише, остановил лошадь у двухэтажного дома с выцветшей табличкой на воротах. Громов вылез первым, чтобы расплатиться. Я спрыгнула на землю, и, как и полагается помощнику, подхватила нашу поклажу, которая была совсем нетяжёлой, и пошла вперёд. Тут привычно пахло помоями, и ещё жареным мясом.

Хозяйка вышла к нам сразу. Крепкая женщина лет под пятьдесят, в тёмном платье и сером переднике, с гремящими на каждом шагу ключами на поясе. Оглядела нас цепко, задержалась на Громове, потом на наших чемоданах, и уже после этого спросила, сколько комнат надобно.

— Две, и чтобы рядышком, — ответил Илья Петрович.

Она кивнула и повела нас в дом. Лестница на второй этаж была узкой, ступени тёмными и весьма потёртыми. Хозяйка отперла сперва одну дверь, затем соседнюю.

Комнаты оказались маленькие, но чистые, похожие друг на друга почти как две капли воды. Кровать, умывальник, столик, стул и гвоздь в стене вместо вешалки. На окне кисейная занавеска, на полу коврик, у кровати на тумбе подсвечник. Не роскошь, зато, если верить Марфе Савельевне, без клопов. И ватерклозет в конце коридора.

Я поставила саквояж с немногочисленными вещами на пол, свою сумку положила на стол и только тогда позволила себе выдохнуть.

До Корсакова осталось совсем немного.

* * *

Переодевшись в глухом переулке в платье, я убрала мужскую рубашку и штаны в сумку, после чего мы наняли экипаж. До Девичьего поля ехали молча. Ещё накануне Громов отправил Сергею Сергеевичу записку, и тот ответил, что будет ждать «подопечную Ильи Петровича назавтра к двенадцати часам дня».

Извозчик вёз нас не торопясь, на узких улицах замедлялся, пропуская встречные телеги. Москва за окном жила своей жизнью, и эта суета шла вразрез с тем, что творилось у меня внутри. Я судорожно сжимала сумку, и старалась не мандражировать, но удавалось с превеликим трудом. Вот-вот решится моя судьба, от Корсакова зависит, стану ли я снова собой и свободной, и смогу прямо объявить войну Горчакову, или так и останусь Леной Лебедевой, вдовой-мещанкой, у которой нет прошлого и, увы, не будет будущего.

Илья Петрович едва слышно кашлянул.

— Не волнуйся так, Сашенька, — молвил он мягко, положил ладонь мне на плечо и слегка сжал в успокаивающем жесте. —