Без права подписи - Айлин Лин

Вечером, когда Мотя с Дуняшей убирали со стола, мы с Громовым заперлись у меня в кабинете.

На столе под лампой лежала вся моя нынешняя жизнь в бумагах: копия паспортной записи, письмо Корсакова, скорбный лист из лечебницы Штейна, выписка о попечительстве, тетрадь отца, несколько моих собственных заметок на отдельных листах. Сбоку я положила кожаную заплечную сумку, в которую собиралась всё это убрать.

Громов сидел напротив, сосредоточенно насупившись.

— Повторим ещё раз, — заговорил он после недолгого молчания, потёр переносицу. — Начнём с главного: никаких выдумок. Ни полслова. Но и всю правду говорить ты тоже не будешь.

— Ясно, — кивнула я.

— Начнёшь со скорбного листа, не с наследства и Горчакова. И ни в коем случае, запомни накрепко, о том, что открыла бюро, и собираешься работать инженером на частных заказах, ни слова.

— Почему? — спросила я, хотя в целом догадывалась, почему мне стоит держать язык за зубами.

— Тебе двадцать лет, у тебя нет профильного образования. Твои сказки, что поднаторела благодаря подруге с курсов, будут для Корсакова как красная тряпка для быка. Если я чую, что там не всё так, как ты говоришь, то уж он однозначно уловит фальшь. Навряд ли, конечно, скажет, что ты сумасшедшая, но захочет такой феномен изучить поближе, повнимательнее. А оно тебе надо? — старый адвокат спросил, многозначительно вскинув кустистые брови.

Я ничего не сказала, лишь отрицательно покачала головой, принимая его пояснение.

— В общем, начинаешь не с того, какая ты умная и как тебя обидели. А с документов, пусть увидит, что тебя держали у Штейна вполне официально, поставили диагноз, который подтвердил другой врач. И только потом ты говоришь, почему твоё заточение было выгодно Горчакову. И выкладываешь на стол всё то, что нашла в сейфе отца.

— Хорошо. Сначала скорбный лист, потом попечительство, затем рассказываю про наследство, про возможное участие Горчакова в гибели моих родителей.

— На вопросы отвечаешь уверенно.

— Глядя Корсакову в глаза? — улыбнулась я.

— Психически больной человек вполне может смотреть в глаза: и спокойно, и пристально, и неровно, и слишком долго, — покачал головой собеседник. — Сам по себе взгляд не доказывает ни безумия, ни здравости. Но вот если ты покажешь ему, что понимаешь все вопросы, отвечаешь по существу, твои ответы не распадаются в логике, это будет куда показательнее, нежели смотрю в глаза — не смотрю… И ещё… Следи за словами, странных, которые иногда проскальзывают в твоей речи, быть не должно.

Я кивнула и глубоко вдохнула. Нельзя спалиться, ох нельзя.

За стеной на кухне звякнула крышка, кто-то приглушённо кашлянул. Потом в доме стало совсем тихо. Только керосиновая лампа едва слышно шипела на моём столе.

— Не вздумай ломать комедию и обвинять Горчакова со слезами, — снова заговорил Илья Петрович, я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. — Никаких заявлений: «Я уверена, он мерзавец!». Только то, что можешь подтвердить документами.

— То есть мне нельзя говорить, что он мерзавец? А жаль, — стараясь не рассмеяться, притворилась, что на полном серьёзе сетую.

— Корсаков сам сделает такой вывод, если не дурак.

Я не удержалась и всё же весело фыркнула. Громов посмотрел исподлобья строго:

— Весело ей.

— Вы переживаете крепче меня, — заметила я с лёгкой ехидцей.

— От того, что он решит, Сашенька, зависит многое. И моя месть в том числе.

Я тут же посерьёзнела, да, Илья Петрович прав.

— Боишься? — вдруг спросил адвокат.

— Очень, — честно ответила я.

— Это хорошо.

— Хорошо? — удивлённо вскинула брови.

— Значит, не полезешь к Корсакову с видом победительницы. Осторожность тебе сейчас полезнее твоей обычной прыти.

— Вы всё-таки невыносимы.

— А ты как думала?

Он взял со стола письмо профессора, повертел в руках, протянул мне со словами:

— Поедешь в мужском.

— Разумеется.

— В дороге желательно молчать. Если спросят, то ты мой помощник. Деньги держи ближе к телу, под рубахой.

— Спасибо, Илья Петрович. Всё поняла.

— Пойдём на боковую, Саша. Завтра день будет долгий.

* * *

Мотя собирала меня молча и деловито: уложила в старый саквояж, одолженный у Степаниды Кузьминичны, сменное бельё, две рубашки, выходное платье, шерстяные чулки, кусок мыла в тряпице. Судя по лицу, ей хотелось запихнуть туда ещё тулуп, самовар и запас гречи на неделю.

— Мотя, — сказала я, когда она в третий раз разложила и заново сложила платье, в котором я пойду на встречу с Корсаковым, — хватит.

Она отдёрнула руки.

— Ешь там нормально, — буркнула она.

— Буду есть нормально.

— И не простудись. Москва другая, там погода хуже нашей.

— Мотя-я…

— Ладно, ладно, — она отошла от саквояжа и, не оборачиваясь, добавила негромко: — Возвращайся скорее.

Дуняша принесла мне пузырёк с нашатырём. Фома Акимыч подтащил чемодан адвоката и мой саквояж к двери. Степанида Кузьминична испекла нам в дорогу пирог с капустой, завернула в чистую холстину, и, ни слова не сказав, сунула мне в руку, а после крепко обняла. Затем скомандовала негромко:

— Присядем.

Сели все разом, помолчали. За окном Среднего прогромыхала телега.

— Ну, с Богом, — выдохнула Мотя и поднялась первой.

Громов вышел на улицу, я следом. У калитки уже ждал извозчик с закрытой коляской. Забравшись внутрь, покатили к Николаевскому вокзалу.

Добравшись до места, вышли наружу. Я, сделав несколько шагов, замерла, уставившись на охристо-жёлтый фасад с башней, на которой чернели часы. В моём времени это здание именовалось Московским вокзалом. Сейчас же оно стояло в полный свой первозданный «рост», без поздних пристроек и рекламы на стенах, и выглядело так, как его задумал Тон: строго, с ратушным силуэтом.

Но любоваться фасадом было некогда. Нас подхватил поток. Носильщики орали, перекрывая друг друга. Кто-то тащил огромный сундук на тачке, и тачка норовила откатиться назад по влажной брусчатке. Пахло угольным дымом и мокрой шерстью. Со стороны дебаркадера донёсся пронзительный свисток, потом долгий шипящий выпуск пара, и мгновенно потянулся сквозняк из-под крытого навеса. Громов взял меня за локоть, в другую руку свой чемодан, я тащила свой саквояж, и повёл к кассам. Я шла и старалась рассмотреть всё разом: торговцев с лотками на платформе, женщину, прижимавшую к груди клетку с курами, трёх военных, споривших о чём-то у колонны.

В XXI веке вокзал — это некое нейтральное пространство, да, не лишённое неповторимой атмосферы, но