Без права подписи - Айлин Лин

* * *

Два дня спустя Серебряков вдруг прислал с посыльным пожелание: на нижнем этаже потолки должны быть не менее четырёх аршин, «чтоб не давило». Я, стараясь не раздражаться, снова села за складской план. Пришлось ещё раз проверить существующую высоту помещений, заново прикинуть, как увязать купеческую прихоть с уже имеющимися стенами и перекрытиями. В одном месте слегка сдвинула внутреннюю перегородку, в другом пересмотрела устройство межэтажного перекрытия, чтобы не отнять лишнего у верхнего этажа.

Работа сама по себе была не особенно трудна, но требовала осторожности: когда приспосабливаешь старый склад под жильё, достаточно одной небрежной перемены, чтобы испортить и удобство, и весь внутренний лад.

Свет из окна падал косо, золотил край линейки, остро оттачивал тушёвку на разрезе. Я как раз сводила воедино последние цифры, когда послышались приближающиеся к кабинету шаги сразу нескольких человек.

В дверь постучали.

— Да?

Евдокия, заглянув, оповестила:

— Александра Николаевна, Борис Елизарыч к вам.

— Проси.

Дуняша посторонилась, пропуская вперёд инженера. Мужчина выглядел хорошо, от мороза у него порозовели щёки, на воротнике пальто лежали мелкие капли растаявшего инея. Поздоровавшись, он тотчас перевёл взгляд на мой стол. Я невольно усмехнулась про себя: ещё не успел снять перчатки, а уже зацепился за работу.

— Позволите? — спросил он, кивая на листы.

— Да, конечно. Прошу.

Мужчина снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула и склонился над чертежами. Я не мешала ему. Сходила на кухню, попросила Дуняшу принести нам чаю и баранок. Вернувшись, села за стол и, сложив руки на коленях, смотрела, как инженер, щурясь, изучает всё досконально. Я с интересом наблюдала за ходом его мысли, ясно отражавшимся на его лице с крупными чертами. Видела, как он оценивает мою работу: вот автор щегольнул красивостью, а тут поленился, там схитрил, а здесь, напротив, доработал честно.

— Гм, — произнёс наконец Борис Елизарович.

Это «гм» могло значить всё что угодно, от снисходительного «пустое» до искреннего «неплохо». Он перевернул следующий лист.

— Отчего прибавила высоту нижнего этажа?

— Серебряков пожелал.

— Ясно. И не просто прибавила, а стены не перегрузила. Это хорошо. — Он постучал ногтем по плану. — Хозяйственный ход оставила там же?

— Да, там ему и место, зачем менять?

— Да, незачем, — кивнул. — А лестницу отвела к торцу. Умно. Хозяйственные ходы не перемешаются с жилыми.

Выпрямился, взял очки за дужку, снял, протёр платком.

— Работа крепкая, Александра Николаевна.

— Смета ещё не сведена, — покачала головой я.

— Смета — дело второе. Главное, что мысль верная, — собеседник снова посмотрел на листы с профессиональным удовольствием. — Да, крепкая работа.

От этой похвалы я, как ни удивительно, почувствовала детскую радость. Вероятно, потому, что такие люди не разбрасывались добрым словом.

— А ведь я не только за этим нынче пришёл.

— Догадываюсь за чем ещё, — улыбнулась я.

— Андрей Львович всё ещё желает с тобой побеседовать. Ежели уж что-нибудь его зацепит, то не отступится, покуда не доберётся до сути.

— Что же, я ведь обещала, что увижусь с ним, как вернусь из Москвы. Не будем оттягивать знакомство. Но у меня к вам просьба, Борис Елизарович… Представьте меня ему как Елену Никитичну Лебедеву.

— Будь по-твоему, — легко согласился собеседник.

После снятия диагноза я чувствовала себя увереннее, но следует прислушаться к совету Ильи Петровича и таиться как можно дольше.

— Когда за тобой заехать? — деловито уточнил Звонарёв.

— На сегодня работу я закончила, так что могу отправиться к Ратманову хоть сейчас, — пожала плечами я.

— Что ж, коли так, собирайся.

* * *

Дорога заняла не так уж много времени. Могли дойти и пешком, но уже вечерело, небо было затянуто облаками, дул холодный ветер. Лужи уже схватились тонкой коркой льда, хрустевшего под ногами. Мы сели в конку и покатили на Сергиевскую. По пути Звонарёв, будто бы между прочим, сказал:

— Предупреждаю заранее: Андрей Львович — человек необходительный.

— Это я уже поняла по вашим рассказам.

— И говорит иной раз так, будто собеседника желает нарочно задеть.

— А на самом деле задеть желает? — усмехнулась я, вскинув брови.

— Не всегда, — губы собеседника дрогнули в ответной улыбке. — Чаще просто не считает нужным смягчать мысль.

— Тем лучше, — заметила я. — С прямыми людьми всегда проще.

— До известной степени, — хмыкнул Борис Елизарович.

Дом, в котором обитал Ратманов, был непримечательным. Подъезд встретил запахами угля и кошек. На площадке второго этажа на верёвке висели детские чулки; этажом выше из приотворённой двери на нас дохнуло кислыми щами.

Андрей Львович открыл дверь сам. В домашнем тёмном пиджаке, застёгнутом на две пуговицы и простых штанах. В руках мужчина держал карандаш, и при взгляде на Звонарёва его хмурое лицо стало ещё мрачнее.

— Чего это ты взял за привычку являться ко мне незваным? — пробухтел он, но всё же посторонился, пропуская нас в квартиру.

Комната, куда он нас провёл, была устроена не по правилам уютной жизни. Тут царил хаос: на одном столике громоздились журналы с вложенными меж страниц клочками бумаги; у стены стоял широкий шкаф, дверца которого закрывалась не до конца из-за набитых папок; на широком столе у окна навалены исписанные листы, коробка с мелом, тяжёлое пресс-папье и бронзовая чернильница. На старое кресло, стоявшее у печи, был небрежно брошен клетчатый плед. И везде, куда ни кинь взор, стопками лежали книги.

Ратманов указал нам на узкий диван:

— Садитесь.

Сам остался стоять, привалившись бедром к столу. Звонарёв, видно, бывал здесь не раз и без колебаний уселся, куда было сказано, я устроилась следом за ним. Хозяин дома некоторое время молчал, разглядывая меня.

— Елена Никитична, позвольте представить вам моего старого друга, Андрея Львовича, — улыбнулся Борис Елизарович.

— Ваша работа, сударыня, — перебил его Ратманов, — мне весьма и весьма любопытна. Видя вас сейчас, я даже как-то сомневаюсь, а своим ли умом вы до такого додумались? Уж больно юны…

— Не возраст возвышает человека над землёй, — спокойно отозвалась я. — И ума мне не занимать.

— Не обижайтесь, Елена Никитична, — он зачем-то взял лист бумаги, качнул им в воздухе. — Архитектурная часть у вас хороша, спору нет. Планировка разумная, движение людей продумано, пропорции не хромают. Но меня занимает не это. Борис Елизарович, можно чертёж Елены Никитичны?

Звонарёв