Без права подписи - Айлин Лин

— Здесь видна рука человека понимающего, где конструкция терпит, а где сдаётся. Где сжатие, растяжение и слабое место. А сие, позвольте заметить, уже несколько иное ремесло.

Я встретилась с его пытливым взором.

— Полагаете, инженер и конструктор — не одно?

— Не одно, — тотчас среагировал Ратманов. — Хотя один без другого иной раз и шага ступить не способен. Инженер может вести дело широко: дорога, мост, водопровод, машина, постройка. Конструктор же копается глубже: в самой природе сопротивления материала, в работе узла, в расчёте. Один скажет: «Надобно построить». Другой спросит: «На чём именно это будет держаться, чтобы не рухнуло?» Лучший случай, когда оба качества сходятся в одном человеке. Но случается это нечасто. Ох, как нечасто.

— Следовательно, — не сдержала веселья я, — вы желаете знать, откуда у меня замашки редкого зверя?

Уголок его рта дрогнул в улыбке, краем глаза я заметила, как Звонарёв, вскинув брови, изумлённо покосился на друга.

— Именно.

Я чинно сложила руки на коленях.

— Андрей Львович, от природы я человек до крайности увлекающийся. Когда какая-нибудь вещь меня занимает, я не умею довольствоваться верхушкой. Мне надобно добраться до корня. Так было и с постройками. Поначалу меня занимала форма, общий строй, удобство, красота. Потом стало мало. Захотелось понять, отчего одно стоит столетиями, а другое даёт трещину через три года. Почему арка держит, а балка сдаёт, отчего кирпич в сырости ведёт себя так, а железо эдак. Ну а дальше — одно тянет за собою другое… Всё просто.

Ратманов слушал, недоверчиво сощурясь.

— Стало быть, самоучка?

— В какой-то степени, — отзеркалила я.

— До опасной степени, — сухо бросил он. — А ещё вы, Елена Никитична, крайне дерзкая молодая особа, не боящаяся глядеть мне в глаза.

— Вы совсем не страшный, — пожала плечами я.

Ратманов, фыркнув на мою фразу, опёрся ладонью о стол:

— Хорошо. Хотите сказать, что не просто придумали железоцемент, а составили формулу?

— Составила, — кивнула я. — И поделюсь с вами ею, но при одном условии…

В комнате сделалось тихо.

Ратманов приподнял кустистые брови, глаза сверкнули любопытством:

— Вот как? И что за условие?

— Мы втроём съездим к строящемуся мосту… У Смольного…

Глава 19

Трактир на Второй линии назывался «У Карпыча». Хозяин был широкоплечий с рыжими усами, должно быть, и давшими имя вывеске. Громов снимал здесь угловую комнату на первом этаже: окно выходило не на улицу, а в узкий переулок, что, по всей видимости, его вполне устраивало.

Я пришла в половине второго, в тулупе Тихона, подпоясанном потуже, и низко надвинутом картузе. В трактирном зале ещё тянулся обед: у стойки сидели два мужика с кружками в широких ладонях, в углу тощий старик читал газету, не торопясь перелистывая страницы скрученными артритом пальцами. Пахло традиционно кислыми щами, жареным луком, мясом и свежеиспечённым хлебом. Я прошла к адвокату и постучала в дверь. Громов открыл почти сразу, видно, ждал меня. Окинул быстрым взглядом, молча посторонился:

— Заходи. Сейчас поесть принесут. Тебя дожидался.

От него тянуло перегаром, однако не так сильно, как когда-то на Болотной. Я прищурилась и посмотрела на адвоката с немым осуждением. Илья Петрович виновато развёл руками, кашлянул в кулак и, стушевавшись, пробормотал:

— Ночью не спалось. Принял двести граммов для сна, и только. Честное слово… Да и то впервые за долгое время.

— Ясно, — вздохнула я, прошла вперёд и села на стул.

Комната у него была небольшая, но опрятная. Стол у окна, два стула, широкая лежанка, умывальник в углу. На столе лежала раскрытая папка, рядом с ней чернильница и огрызок карандаша. На гвозде у двери висел канареечный пиджак.

Трактирный мальчишка явился скоро. Поставил на стол два горшочка гречневой каши с топлёным маслом, блюдце солёных рыжиков, ломтями нарезанный чёрный хлеб и чай — по стакану в подстаканнике. Получил копейку и исчез, сверкнув на меня тёмными глазами, полными любопытства.

Громов подвинул ко мне один горшочек:

— Поедим сначала.

— Илья Петрович, я не обедать пришла…

— Ешь. Десять минут ничего не решат.

В комнате было прохладно и я не стала снимать тулуп, только стянула картуз, и, вздохнув, всё же взяла ложку. Каша была вкусная и ароматная. Громов ел молча, изредка поглядывая в окно.

Когда гречка была съедена и я потянулась к чаю, он, наконец, заговорил:

— Вчера получил весточку от человека в канцелярии. У Горчакова забурлило, и крепко. Он подал прокурору Санкт-Петербургского окружного суда особое заявление о возбуждении уголовного преследования. Обвинение в самозванстве и мошенничестве.

— Ожидаемый шаг, — усмехнулась я и сделала глоток.

— Именно, — Громов, положив руки на стол, сцепил пальцы в замок, — и расчёт у него простой: покуда над личностью просительницы висит уголовное подозрение, гражданское дело можно задержать, заставить суд осторожничать.

— Когда слушание?

— Первое слушание по ходатайству об отмене попечительства назначено на четырнадцатое декабря, в десять утра. Это через пять дней. Гражданское отделение Петербургского окружного суда на Литейном.

Я задумчиво кивнула.

— Понятно.

— А теперь основная причина, по которой я тебя позвал, — собеседник посмотрел на меня в упор. — До слушания тебе нельзя оставаться на Тринадцатой. Уезжай вместе с Дуняшей за город.

— Всё настолько худо? — поморщилась я.

— Хуже, чем тебе думается, — Илья Петрович отхлебнул чаю. — Люди Горчакова уже шевелятся по городу. Мне это известно точно. Меня уже нашли. Пока наблюдают и не трогают. А вот если отыщут тебя и Дуняшу… До суда вы не доживёте.

— Куда именно нам ехать? — не стала спорить я, прекрасно понимая, что князь церемониться не станет.

— Вот этого я знать не должен. И никто в твоём доме. Скажи домочадцам, что отбываешь по делу, чтобы не тревожились. Мои ребята уже прибыли?

— Охранники? Нет ещё, что-то задерживаются, — недовольно поджала губы я.

— Значит, всё ещё на задании. Явятся. Подождёшь их ещё два дня, после чего уезжай без них.

— Хорошо… Илья Петрович, а нельзя ли мне достать револьвер?

— Револьвер тебе не помощник, Сашенька. Пока он в кармане, то лишняя беда. А как пальнёшь, будет беда вдвойне. Если его при тебе найдут, Горчаков тотчас ухватится за это обеими руками. Скажет: вот, извольте видеть, не тихая просительница, а особа тёмная, опасная, Бог знает