Без права подписи - Айлин Лин

— Это зачем же мне, — пробормотала Кузьминична, — счетоводство это…

— Затем, что владелица чертёжного бюро должна понимать, что происходит с деньгами бюро. Тебя научат двойной бухгалтерии, то есть ты сможешь записывать приход и расход так, чтобы ни одна копейка не спряталась, и коммерческой переписке. И тебя, Мотя, тоже. Будешь помогать Степаниде Кузьминичне, где она успевать не сможет.

Степанида пожевала губами, я видела, что она ничего этого не хочет, что всё внутри неё сопротивляется — так не хочется слушать девчонку, годящуюся ей в дочки. Но возразить, пусть и молодой, но дворянке всё же не осмелилась. Они дети своего времени сословные границы тут соблюдались строго.

Я же не могла сказать им, что в 1894 году Александр III умрёт и на трон взойдёт Николай II. Затем денежная реформа Витте, введение золотого стандарта рубля. Напряжение будет нарастать. А потом грянет Русско-японская война, где Российская империя потерпит поражение, революция 1905 года. Кровавое воскресенье, забастовки, погромы… Первая мировая война… И всё это нам всем предстояло пережить, и лучше быть моим друзьям хоть с каким-то образованием, чем без оного.

Фома Акимыч, пока я говорила, выпрямился и вдруг поддержал меня:

— Александра Николаевна дело говорит. Учитесь, покуда силы есть, сколько живу, кажный раз убеждаюсь, знания никто отобрать не сможет. Коли голова на плечах, да со знанием, так куда проще со дна подняться, ежели вдруг туда угодил.

* * *

Утром вышли втроём: я, Фома Акимыч и Мотя. Фома Акимыч толкал перед собой тачку с деревянными колёсами, которая скрипела на каждой выбоине и привлекала взгляды прохожих с завидным постоянством.

— Сначала в москательную, — решил старик, — потом на Обводный. Мешки с известью на тачке не увезём, там надо ломовика нанимать.

— Как скажете, — кивнула я. — Попрошу на складе доставить прямо на Тринадцатую. И малую часть к Степаниде.

— Зачем ей?

— Степанида Кузьминична дом свой сдавать думает, комнаты надо подбелить.

Фома Акимыч кивнул, и больше вопросов задавать не стал.

Москательная лавка располагалась в двух кварталах от дома кумы, на углу Восьмой линии, на первом этаже доходного дома. Дверь открылась с мелодичным звоном колокольчика, и-и… Мы будто попали в другой мир. Нас накрыло многослойными запахами: скипидар сверху, олифа снизу, между ними дух керосина. Мотя сморщилась, как урюк, и полезла в сумку за платком.

Помещение было не очень большим. Прилавок вдоль одной стены, полки вдоль другой — от пола до потолка, плотно заставленные сосудами разных размеров, свёртками бумаги с кривыми надписями, сделанными от руки.

Краски в жестяных банках были выставлены в ряд: белила, охра, сурик, умбра. Рядом с ними связки кистей, мотки верёвки, гвозди в деревянных ящичках с прорезями. На нижней полке примостились бочонки с олифой и мешки с гипсом и замазкой. Всё это хранило тот въедливый, намертво прибитый к стенам запах, который не выветрится уже никогда.

За прилавком замер невысокий мужик лет пятидесяти в кожаном фартуке, с руками в пятнах от въевшейся в них краски. Он поприветствовал нас и вопросительно вскинул чёрные брови. Я положила перед ним список.

— Два пуда олифы, пуд половой тёмно-коричневой краски. Фунтов пять оконной замазки и гвозди крупные с полпуда. Всё это у вас найдётся?

Хозяин пожевал губами и кивнул:

— Найдётся. Олифа по три с полтиной пуд.

— Два восемьдесят.

— Три.

— Два восемьдесят, — повторила я с нажимом. — Берём всё сразу за один раз. Стоит того.

Он прикинул в уме, пожевал щёку.

— Ладно. Забирай, — буркнул и полез за мерником.

Пока хозяин отмерял олифу в принесённую нами жестяную канистру, я прошлась вдоль полок. Нашла печную глину в бумажном свёртке, передала Моте, также взяла баночку с суриком, может пригодиться для водосточной трубы. Добавила пемзу, чтобы полировать раствор после схватывания.

Всё купленное уложили в тачку, прикрыли мешковиной. Тачка от веса стала скрипеть ещё громче.

— Отвезу домой, обождите меня, мигом вернусь и на Обводный, — попросил Фома Акимыч и взялся за ручки.

До склада на Обводном добирались конкой через Николаевский мост, потом на юг по Вознесенскому, затем пешком по набережной канала. Канал был тёмный, маслянистый, с мелкой рябью от ветра, вдоль берега один за другим тянулись склады и сараи, с воротами прямо на набережную. Над воротами кое-где висели таблички: лесной двор, дровяной двор, строительные материалы и так далее.

Длинный кирпичный сарай с навесом, под которым лежали мешки и вязанки досок, нашёлся в середине ряда. Пахло деревом и известью, от которой у меня засвербело в носу.

Во дворе возились двое рабочих, перекладывая доски с места на место без видимой цели. За прилавком у входа стоял краснолицый торговец и что-то записывал в книгу. При нашем появлении он поднял голову и глянул на нас исподлобья с явным неудовольствием.

— Утречка. Известковая мука, сколько пуд?- спросил Фома Акимыч, сразу переходя к делу.

— Восемнадцать копеек, — отозвался мужчина, снова возвращаясь к своей книге.

— Дороговато.

— Нынче всё дороговато.

Они поторговались минуты три и сошлись на шестнадцати. Я наблюдала за Фомой Акимычем, торговавшимся с достоинством сведущего человека, который времени не теряет, но и суетиться не будет.

Пока они договаривались о количестве, я прошлась вдоль вязанок досок под навесом. Нужна была одна доска длиной около трёх с половиной саженей под лагу на втором этаже. Я выбрала подходящую и осмотрела торец на волокна, они должны идти ровно, без свили, иначе под нагрузкой треснет. Как смогла проверила на вес, но, увы, доска оказалась слишком лёгкой. В третьей вязанке отыскалось то, что нужно, и я, довольная находкой, попросила работника, проходившего мимо, отнести её к прилавку.

— И это берёте?

— Беру. Доставка до дома у вас имеется? — деловито спросила я.

— Ломовик за воротами стоит, можете с ним договориться.

Ломовик оказался пожилым мужиком в зипуне, с битюгом, которому хозяин нацепил на морду торбу с овсом. Конь был под стать хозяину: невозмутимый, основательный, явно повидавший на своём веку достаточно, чтобы ничему не удивляться.

Договорились за двугривенный с рейса. Обозначила два адреса, добавив, чтобы на Тринадцатую линию привезли завтра к восьми утра.

Пока грузили, Мотя подошла ко мне и посмотрела на канал. Ветер с воды игриво трепал её платок.

— Сашенька, — позвала она вполголоса.

— Да,