Летним вечером в подворотне - Евгений Юрьевич Лукин

– Мотор! – ахнул он. – Ей-богу, мотор!

Толик и Лёва оглянулись на бухту и вскочили. «Пенелопа» уже миновала буруны и, тарахтя, шла к берегу. В горловине ей досталось крепко – в белоснежном борту повыше ватерлинии зияла пробоина, уничтожившая последнюю букву надписи, отчего название судна перешло в мужской род: «Пенелоп…»

Лёва забежал по колено в воду. Он размахивал майкой, прыгал и ликующе орал: «Сюда! Сюда!» А на носу яхты скакала Галка и пронзительно визжала: «Мы здесь! Мы здесь!», – хотя их уже разделяло не более десятка метров.

Глубокий киль не позволил яхте причалить прямо к берегу, и её пришвартовали к корме дюральки.

И вот на горячий песок доисторического пляжа ступила точёная нога цивилизованной женщины. Первым делом Наталья направилась к мужу. Заплаканные глаза её стремительно просыхали, и в них уже проскакивали знакомые сухие молнии. Что до Валентина, то он окостенел в той самой позе, в какой его застало появление «Пенелопа». Пальцы его правой руки были сложены так, словно ещё держали сигарету, которую у него вовремя сообразил выхватить Толик.

– Как это на тебя похоже! – с невыносимым презрением выговорила Наталья.

Валентин съёжился. Он даже не спросил, что именно на него похоже. Собственно, это было несущественно.

Второй переправили Галку. Вела она себя так, словно перекупалась до озноба: дрожа, села на песок и обхватила колени. Глаза у неё были очень круглые.

И наконец на берег сбежал сам Фёдор Сидоров. Задрав бородёнку, он ошалело оглядел окрестности, после чего во всеуслышание объявил:

– Мужики! Это Гоген!

– О-о-о (у-у-у), Гоген!.. – встрепенулась было Наталья – и осеклась.

– Нет, но какие вы молодцы, – приговаривал Лёва со слезами на глазах. – Какие вы молодцы, что приплыли! Вот молодцы!

Как будто у них был выбор!

– А эт-то ещё что такое? – послышался ясный, изумлённо-угрожающий голос Натальи. Её изящно вырезанные ноздри трепетали. Валентин перестал дышать, но было поздно.

– Наркоман! – на неожиданных низах произнесла она.

Лицо Толика приняло странное выражение. Казалось, он сейчас не выдержит и скажет: «Да дай ты ей в лоб наконец! Ну нельзя же до такой степени бабу распускать!»

Ничего не сказал, вздохнул и, вытащив из дюральки охотничий топорик, направился к зарослям.

Впрочем, Наталью в чём-то можно было понять. В конце концов ведь и сам Толик в первые минуты пребывания на острове с ненужным усердием хлопотал вокруг дюральки, боясь поднять глаза на окружающую действительность. Видно, такова уж защитная реакция человека на невероятное: сосредоточиться на чём-то привычном и хотя бы временно не замечать остального.

Поэтому выволочка была долгой и обстоятельной, с надрывом и со слезой. Валентину влетело за курение в трагический момент, за друга-слесаря, за нечуткость и чёрствость и, наконец, за то, что с Натальей не стряслось бы такого несчастья, выйди она замуж за другого.

Наталью тупо слушали и, не решаясь отойти от лодок, с завистью следили за мелькающим вдалеке Фёдором Сидоровым. Как очумелый, он бегал по берегу, прищуривался, отшатывался и закрывал ладонью отдельные фрагменты пейзажа. Потом и вовсе исчез.

Наталья вот-вот должна была остановиться, пластинка явно доскрипывала последние обороты, но тут, как нарочно, начала оживать Галка.

– Ну что? – высоким дрожащим голосом спросила она. – С кем в бадминтон?

После этих слов с Натальей приключилась истерика, и вдвоём с Лёвой они наговорили Галке такого, что хватило бы на трёх Галок. Но провокаторше только этого было и надо: поогрызавшись с минуту, она перестала дрожать и ожила окончательно.

– Один, понимаешь, на Гогене шизанулся, – шипел и злобствовал Лёва, – этой – бадминтон!.. А вот, полюбуйтесь, ещё один сидит! Ему здесь, видите ли, неплохо! А? Неплохо ему!..

– Это кому здесь неплохо? – вскинулась Наталья.

Лёва сгоряча объяснил, а когда спохватился – над пляжем уже висела пауза.

– Негодяй! – тихо и страшно произнесла Наталья, уставив на мужа прекрасные заплаканные глаза. – Так тебе, значит, без меня неплохо? Ты хотел этого, да? Ты этого добивался? Ты… Ты подстроил это!

Обвинение было настолько чудовищным, что даже сама Наталья застыла на секунду с приоткрытым ртом, как бы сомневаясь, не слишком ли она того… Потом решила, что не слишком, – и началось!

Погребённый под оползнем гневных и, видимо, искренних слов, Валентин даже не пытался барахтаться. Злодеяние его было очевидно. Он заманил супругу на яхту с подлым умыслом бежать на слесаревой дюральке. Но он просчитался! Он думал, что яхта останется там, на Волге. Не вышло. Негодяй, о негодяй! И он думает, что она, Наталья, согласится похоронить свою молодость на необитаемом острове? Ну нет!..

– Наташенька, – попробовал исправить положение Лёва, – мы уже всё обсудили. Тут, видишь ли, какое дело… Оказывается, перенос в пространстве…

– Ты что, физик? – резко повернулась к нему Наталья.

– Я не физик. Он физик…

– Какой он физик! – Она смерила мужа взглядом. – До сих пор диссертацию закончить не может! Даю тебе неделю сроку, слышишь, Валентин?

– Ната…

– Неделю!

Неделю сроку – на что? Честно говоря, Наталья об этом как-то не очень задумывалась. Но Валентин понял её по-своему и ужаснулся.

– А куда это кузен пропал? – всполошилась Галка, имея в виду своего дальнего родственника Фёдора Сидорова.

Лёва осмотрелся.

– Возле баньяна торчит, – с досадой бросил он. – Девиц каких-то привёл…

– Опять… – застонала Галка. – Что?!

Они уставились друг на друга, потом – на баньян.

Фёдор оживлённо беседовал с двумя очень загорелыми девушками в скромных юбочках из чего-то растительного. Не переставая болтать, обнял обеих за роскошные плечи и повёл к лодкам.

Это была минута вытаращенных глаз и разинутых ртов.

Подошёл Толик с охапкой свежесрубленных жердей.

– А остров-то, оказывается, обитаемый! – огорошила его Галка.

Толик спокойно бросил жерди и посмотрел на приближающуюся троицу.

– Нет, – сказал он. – Это с соседнего острова. Здесь им селиться нельзя.

– Откуда знаешь? – быстро спросил Лёва. – Это они тебе сами сказали? Ты что, уже общался? А почему нельзя?

– Табу[2], – коротко пояснил Толик и добавил: – Вождь у них – ничего, хороший мужик…

– Знакомьтесь, – торжественно провозгласил Фёдор. – Моана. Ивоа. Галка, моя кузина. Наталья. Лёва…

Девушки, похоже, различались только именами. Одеты они были совершенно одинаково: короткие шуршащие юбочки и ничего больше. Незнакомые белые цветы в распущенных волосах. Смуглые свежие мордашки с живыми тёмными глазами.

– И часто они здесь бывают? – с интересом спросил Лёва, кажется, приходя в хорошее настроение.

– Да ритуал здесь у них какой-то…

Ответ Толика Лёве не понравился. Вспомнился Робинзон Крузо, танцы с дубиной вокруг связанного кандидата на сковородку, черепа на пляже и прочие людоедские штучки. А тут ещё Моана (а может, Ивоа), покачивая бёдрами, вплотную подошла к Лёве и, хихикнув, потрогала указательным пальцем его белый итээровский3 животик.

Лёва попятился и испуганно обвёл глазами заросли. Заросли шевелились. От ветра, разумеется. А может быть, и нет. Может быть, они шевелились совсем по другой причине.

– Что за ритуал? Ты их хоть расспросил?

– Я тебе что, переводчик? – огрызнулся Толик. – Я по-полинезийски знаю только «табу» да «иа-ора-на».

– Иа-орана![3] – обрадованно