Летним вечером в подворотне - Евгений Юрьевич Лукин

На нём была «рура» – этакая простыня из тапы[5] с прорезью для головы, а в руке он держал тростинку. Вылитый Архимед, если бы не головной убор из носового платка, завязанного по углам на узелки.

– На обед пора, – заметил Толик, разглядывая сложную до паукообразности формулу. – Слушай, где я это мог видеть?

– Такого бреда ты нигде не мог видеть! – И раздосадованный Валентин крест-накрест перечеркнул формулу тростинкой.

Тупапау, то бишь Натальи, нигде не наблюдалось. Толик зорко оглядел окрестности и снова повернулся к Валентину.

– Да нет, точно где-то видел, – сказал он. – А почему бред?

– Да вот попробовал описать то, что с нами произошло, одним уравнением… Ну и, конечно, потребовался минус в подкоренном выражении.

Толик с уважением посмотрел на формулу.

– А что, минус нельзя… в подкоренном?

– Нельзя, – безжалостно сказал Валентин. – Теория относительности не позволяет.

– Вспомнил! – обрадовался вдруг Толик. – На празднике в деревне – вот где я это видел! Там у них жертвенный столб, поросят под ним душат… Так вот колдун под этим самым столбом нарисовал в точности такую штуковину.

– Какой колдун? – встревожился Валентин. – Как выглядит? В перьях?

– Ну да… Маска у него, татуировка…

– Он за мной шпионит, – пожаловался Валентин. – Вчера прихожу после ужина, а он уравнение на дощечку перецарапывает…

Определённо, Вальку пора было спасать. Переправить его, что ли, на пару недель к Таароа? Поживёт, придёт в себя… Гостей там любят… А Наталье сказать: сбежал. Построил плот и сбежал.

– Эйнштейн здесь нужен, – ни с того ни с сего уныло признался Валентин. – Ландау здесь нужен. А я – ну что я могу?..

– Слушай, – не выдержал Толик, – да пошли ты её к чёрту!

– Да я уж и сам так думал…

– А что тут думать? У тебя просто выхода другого нет!

– Знаешь, а ты прав. – Голос Валентина внезапно окреп, налился отвагой. – Она же меня, подлая, по рукам и по ногам связала!

– Валька! – закричал Толик. – Я целый месяц ждал, когда ты так скажешь!

– А что? – храбрился Валентин. – Да на неё теперь вообще можно внимания не обращать!

– Ну наконец-то! – Толик звучно двинул его раскрытой ладонью в плечо. – А то ведь смотреть страшно, как ты тут горбатишься!

Однако порыв уже миновал.

– Да, но другой-то нет… – тоскливо пробормотал Валентин, озираясь и видя вокруг лишь песок да формулы.

– Как это нет? – возмутился Толик. – Вон их сколько ходит: весёлые все, послушные…

– Ходит? – опешил Валентин. – Кто ходит? Ты о чём?

– Да девчонки местные! В сто раз лучше твоей Натальи!.. – Толик запнулся. – Постой-постой… А ты о чём?

– Я – о теории относительности… – с недоумением сказал Валентин, и тут до него наконец дошло.

– Наталью – к чёрту? – недоверчиво переспросил он и быстро-быстро оглянулся. – Да ты что! Как это Наталью… туда?..

И Толику вдруг нестерпимо захотелось отлупить его. В педагогических целях.

– Поговорили… – вздохнул он. – Ладно. Пошли обедать.

– А вот и вождь! – с лучезарной улыбкой приветствовала их Наталья.

Раньше она старалась Толика не замечать, а за глаза именовала его не иначе как «слесарь». Историческое собрание у водопада, избравшее «слесаря» вождём, она обозвала «недостойным фарсом», и в первые дни дело доходило до прямого саботажа с её стороны.

И только когда в горловину бухты вдвинулись высокие резные носы флагманского катамарана «Пуа Ту Тахи Море Ареа» («Одинокая Коралловая Скала в Золотом Тумане»), когда в воздухе заколыхались пальмовые ветви – символ власти, когда огромный, густо татуированный Таароа и слесарь Толик как равные торжественно соприкоснулись носами, – потрясённая Наталья вдруг поняла, что всё это всерьёз, и её отношение к Толику волшебно изменилось.

Под баньяном был уже сервирован врытый в землю стол, собственноручно срубленный и собранный вождём без единого гвоздя. Наталья разливала уху в разнокалиберные миски. На широких листьях пуру дымились пересыпанные зеленью куски рыбины.

– Кузиночка! – сказал Фёдор, шевеля ноздрями и жмурясь. – Что бы мы без тебя делали!

– С голоду бы перемёрли! – истово добавил Лёва.

Расселись. Приступили к трапезе.

– Валентин, ты запустил бороду, – сухо заметила Наталья. – Если уж решил отпускать, то подбривай хотя бы.

– Так ведь нечем, Ната… – с мягкой улыбкой отвечал Валентин.

– А чем подбривает Фёдор?

– Акульим зубом, – не без ехидства сообщил Лёва. – Он у нас, оказывается, крупный специалист по акульим зубам.

После извлечения из углей поросёнка стало совершенно ясно, что национальную полинезийскую кухню Галка освоила в совершенстве. Валентин уже нацеливался стащить пару «булочек» (т. е. печёных плодов таро) и улизнуть на Сырой пляж без традиционного выговора, но…

– Интересно, – сказал Лёва, прихлёбывая кокосовое молоко из консервной банки, – далеко мы от острова Пасхи?

Все повернулись к нему.

– А к чему это ты? – спросил Толик.

– По Хейердалу, – глубокомысленно изрёк Лёва, – на Пасхе обитали какие-то ненормальные туземцы. Рыжие и голубоглазые.

И, поглядев в голубенькие глаза Фёдора Сидорова, Лёва задумчиво поскрёб свою рыжую клочковатую бороду.

Наталья, вся задрожав, уронила вилку.

– Валентин! – каким-то вибрирующим голосом начала она. – Я желаю знать, до каких пор я буду находиться в этой дикости!

Не ожидавший нападения Валентин залепетал что-то насчёт минуса в подкоренном выражении и об открывшихся слабых местах теории относительности.

– Меня не интересуют твои минусы! Меня интересует, до каких пор…

– У, Тупапау!.. – с ненавистью пробормотала Галка.

– Ита маитаи вахина![6] – в сердцах сказал Толик Фёдору.

– Ита маитаи нуи нуи![7] – с чувством подтвердил тот. – Кошмар какой-то!

– Между прочим, – хрустальным голоском заметила Наталья, – разговаривать в присутствии дам на иностранных языках – неприлично.

Толик искоса глянул на неё, и ему вдруг пришло в голову, что заговори какая-нибудь туземка в подобном тоне с Таароа, старый вождь немедленно приказал бы бросить её акулам.

После обеда двинулись всей компанией в пальмовую рощу – смотреть портрет.

Фёдор вынес мольберт из-под обширного, как парашют, зонтика и снял циновку. Медленно скатывая её в трубочку, отступил шага на четыре и зорко прищурился. Потом вдруг встревоженно подался вперёд. Посмотрел под одним углом, под другим. Успокоился. Удовлетворённо покивал. И наконец заинтересовался: а что это все молчат?

– Ну и что теперь с нами будет? – раздался звонкий и злой голос Галки.

Фёдор немедленно задрал бородёнку и повернулся к родственнице.

– В каком смысле?

– В гастрономическом, – зловеще пояснил Лёва.

Фёдор, мигая, оглядел присутствующих.

– Мужики, – удивлённо сказал он, – вам не нравится портрет?

– Мне не нравится его пузо, – честно ответила Галка.

– Выразительное пузо, – спокойно сказал Фёдор. – Не понимаю, что тебя смущает.

– Пузо и смущает! И то, что ты ему нос изуродовал.

– Мужики, какого рожна? – с достоинством возразил Фёдор. – Нос ему проломили в позапрошлой войне заговорённой дубиной «Рапапарапа те уира»[8]. Об этом даже песня сложена.

– Ну я не знаю, какая там «Рапара… папа», – раздражённо сказала Галка, – но неужели нельзя было его… облагородить, что ли?..

– Не стоит эпатировать аборигенов, – негромко изронила Наталья. Велик был соблазн встать на сторону Фёдора, но авангардист в самом деле играл с огнём.

Фёдор посмотрел на сияющий яркими красками холст.

– Мужики, это хороший портрет, – сообщил он. – Это сильный портрет.

– Модернизм, – сказал Лёва, как клеймо поставил.

Фёдор призадумался.

– Полагаешь, Таароа