Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

за Стужино, за четверых во дворе и за материно прошение о восстановлении рода решают без меня. Не пойти — через двое суток стать беглым, и тогда отберут законно, не торопясь и с описью, и Захара с Прокопом, Аглаю с Васькой и вдову с девочкой отберут вместе с домом. Хуже было и то и другое, и выбирать предлагалось между ними мне одному.

До Дербенёвской я доехал на трамвае, стоя у задней двери, и всю дорогу телефон грелся в кармане без единого звонка. Дом был жёлтый, в четыре окна по фасаду, с приваренной решёткой у входа и с домофоном, у половины кнопок стёрты цифры. И что я ей скажу, если она спросит про число? Вдова открыла сразу, будто стояла в прихожей и ждала.

За спиной у вдовы, в глубине, я увидел девочку, ту самую, со стужинских ворот, и держалась она за косяк и молчала.

— Настасья Ильинична, — начал я и осёкся, потому что дальше порога меня не пустили.

Ни слова она не сказала, а стояла в дверях, в халате поверх свитера, и смотрела мне в лицо ровно и терпеливо, как смотрят на человека, от которого уже ничего не ждут, и в этом терпении было хуже, чем в крике.

— К субботе я его вынесу, — выговорил я. — Гильдейские туда не полезут, завал разбирать они не станут, а я найду людей и заплачу сам, и к субботе он будет наверху. А в субботу вечером я приеду за вами.

Долго она молчала, а потом поправила халат на груди.

— Этот день ты должен был назвать мне у стужинских ворот, — проговорила она. — Когда обещал.

— Я тогда не знал сроков.

— Ты тогда про него забыл, — уронила она, и дверь закрылась мягко, без стука, и щёлкнул замок.

Стоял я на лестнице, пока внизу кто-то не хлопнул дверью, и внутри было честно и просто: она права. От Ходынки до Кузнецкого, от плаца до серого кабинета я не вспомнил о Спиридоне ни разу, а он лежал под завалом и никуда оттуда не делся. Много ли стоит обещание, если вспоминаешь о нём только на чужом пороге?

В больницу меня пустили по фамилии, и это само по себе было новостью. В отделении пахло хлоркой и кофе из автомата, у окна дежурил парень в штатском, и коридор был чистый, широкий и пустой, если не считать каталки у стены.

Севастьяна я узнал ещё от лифта: правая рука у него висела на косынке, держался он у двери палаты так, как держатся у своей двери, и посмотрел на меня не зло, а тяжело.

— Стоять, — велел он. — Куда.

— Позвали.

— Она позвала, — согласился он и не сдвинулся. — А я тебя вчера видел, парень. Ближе всех видел.

— И что?

— И то, что я там с ладони поднять не смог даже её, — проговорил он глухо. — Пятнадцать лет мог, а вчера не смог, и до сих пор пусто. А ты голыми руками. Понимаешь, о чём я говорю?

Ответить я не успел, потому что из-за двери позвали, негромко, но так, как зовут люди, привыкшие, что их слышат с первого раза. Севастьян постоял, шевельнул челюстью и отступил от косяка.

Палата была одиночная, с телевизором под потолком и с опущенными жалюзи. Анастасия Волкова лежала на высокой койке, нога была забрана в аппарат с блестящими спицами и подвешена, а лицо было бумажного цвета. Волосы ей кто-то заплел набок, и от этой чужой заботливой косы остальное выглядело только хуже. На тумбочке стояли телефон, вода и нетронутый бульон.

— Севастьян, выйди.

— Анастасия Игнатьевна.

— Выйди и закрой дверь, — повторила она, не повышая голоса, и он вышел и закрыл.

Оставшись вдвоём, я не стал садиться, потому что стула у койки не было, а тот, что стоял у стены, был занят пакетом с вещами, и пока она собиралась с силами, я успел подвести весь сегодняшний итог. Двое суток на слове одного человека, и слово это ничем не обеспечено, кроме его же охоты держать жестянку при себе. Имя следователя, ведущего меня, и коробка, где мои дни разложены по числам, а сверх того имя из архива и год, и это первое подтверждение снаружи, что оговорка покойника была не оговоркой. И мерка на мои провалы: раньше я мерил их на глаз, а теперь знаю, что они меряются в минутах и что мерить их может кто угодно с часами на столе.

Приподнялась она на локтях, и я видел, как это ей далось.

— Вам нельзя, — выговорил я.

— Мне много чего нельзя.

Молча она подтянулась выше, села, и одеяло съехало, и она не стала его поправлять, потому что было ей не до одеяла.

— Мне вчера объяснили, что вышло, — начала она ровно, и голос сорвался только на середине. — Унтер Бахтин заставил меня повторить при нём вслух и записал имена, и теперь весь мой род связан формулой, и отменить её мне нечем. Долг жизни я не оспариваю. Я его отдала и отдам.

— Вы ничего мне не должны сверх того.

— Кто вас сюда пустил по фамилии? — перебила она вдруг. — Внизу сидит охрана и лежит список, и вас в нём нет, я его сама читала.

— Значит, вписали.

— Кто вписал?

— Не знаю, — ответил я честно, и из всего, что я услышал в сером кабинете и после, нравилось мне это меньше всего.

— А я должна знать кому, — вернулась она к своему, и голос у неё сорвался снова.

В коридоре провезли каталку, и колёса простучали по стыку, и стало опять тихо.

— Я лежала на камне и руку увидела раньше, чем лицо, — говорила она, глядя на меня в упор. — И на руке было клеймо, голое, без рукава, и оно было тёплое, я это чувствовала щекой. А потом меня несли к аптеке, и вся улица шла рядом, и улица говорила вслух, и говорила она одно слово.

Потом она перевела дыхание, и слышно было, чего ей это стоит.

— Кому я вчера отдала долг, Ярослав Дмитриевич? Чернышеву? Роду Чернышевых, а его в реестре нет? Или тому, кого при мне, пока меня несли, вся Кузнецкая в голос называла демонологом?

Глава 13. Гнездо

С гребня верхнего отвала промысел лежал подо мной весь, от весовой до нижних канав, и утренний свет стоял низко, так что каждая машина у ворот тянула за собой длинную тень. Огни на мачтах не гасили и при свете. Пыль над воротами стояла ровным столбом,