Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Пошёл я своей тропой, поверху, вдоль бурьяна, и шагал ходко, и версту, наверное, отмахал, ни о чём не думая, кроме тетрадки в клеточку. На спуске к ручью нога поехала по глине, я взял в сторону и оглянулся на промысел — на мачты, на огни, на дым над сараем.

По тропе за мной шли.

Двое, далеко, тёмные на сером. Я прибавил шагу, а на повороте у сухой ветлы оглянулся снова, и холод, стоявший в груди, спустился в самые ноги. Расстояние между нами было ровно то же.

Они не пытались меня догнать. Они меня гнали. Гнали по ночной грязи прямо к моему двору, за закрытыми воротами которого сидел тот, кто весь вечер диктовал им в тетрадь каждый мой шаг. И встречать меня там собирались явно не с карандашом.

Глава 14. Своя игра

До двора я дотянул затемно, а те двое отстали у сухой ветлы, не доходя поворота, и спать мне в ту ночь так и не пришлось: сидел на крыльце с холодным чаем в кружке, глядел, как от речки поднимается серое, да вертел в голове тетрадку в клеточку. Своих у меня четверо, все спали под этой крышей, а с дороги не видать ни света в окне, ни того, заводили кобылу за дом или не заводили. Откуда же они берут то, чего с дороги не видно, если всю ночь простоять у ветлы?

Щеколда на воротах брякнула по сырому, от них через грязь протопал Прокоп, простоволосый, в облепленных глиной сапогах, а по одной его походке я понял всё раньше, чем он открыл рот.

— Мачту переставили, хозяин, — выговорил он, держась за верею. — Ночью утащили тягачом за угловой столб, и с тех пор бьёт.

— Давно?

— С полуночи, поди, и не переставая, — он вытер лоб рукавом и посмотрел мимо меня, на дом. — Гудит так, что у Васьки в бане стекло дребезжит.

Спрашивать, куда её навели, было незачем: полосу эту я видел на схеме межевщиков да и сам вёл языком по двору, от колодца за баней до склепа. Шла полоса не на забор и не на дом, а ровно на тот гребень, где земля отдаёт железом и холодом. И вот что скверно: пока мачта бьёт, у меня отсчитывается не забор.

Следом вышел на крыльцо Захар, в чистой рубахе, с материной шкатулкой под мышкой, и молча подал мне серый бланк, сложенный вчетверо, разлохмаченный на сгибах. Лиловое «уплачено» стояло на нём криво, наискось графы, оттиск был старый, а подпись под ним — материна, разгонистая, с длинным хвостом у последней буквы.

— Кобылу запрягать?

— Запрягай, — я развернул бланк на колене и снова его сложил. — Только не к меже.

— К меже и не поедем, — Захар это не спросил, а поставил, и пошёл к сараю за хомутом. — Там ставить некому и не за что.

Рядом, в дверях, стояла Аглая Никитична с клеёнчатой тетрадью под передником и держала её на весу обеими руками, как держат горячее. Домовую книгу она вела не первый год и в чужие руки не отдавала никому, а тут я и просить не стал: сунулся было, да она отвела локоть.

— Рука моя, — сказала она в сторону, не глядя. — Мне и держать.

— Куда вы, Никитична? Дороги до города нет, одна колея.

— Хозяина твоего я в этой колее крестила, — она уже спускалась с крыльца к телеге, и сын её, Васька, подставил ей руку под локоть. — Сяду.

Прокопу с Васькой я оставил двор, брус на ворота и наказ никому не открывать, будь тот хоть с бумагой, хоть с деньгами, хоть с дружиной, а сам сел на передок рядом с Захаром, и выехали мы в серое. За ольхами мачта гудела ровно, на одной ноте, и шло от неё не по воздуху, а понизу, через оглобли и через доски в поясницу.

Пока кобыла разбирала колею, я взвешивал то, что вёз. И что тут выберешь, если обе дороги ведут в одну яму? Подать бланк — значит извести единственное материно прошение о восстановлении рода, с уплаченной пошлиной и с подписью в углу, а не подать — оставить двор в реестре и потерять с ним четверых.

— Обе плохи, — обронил Ярополк из-под затылка, обронил лениво, будто ему всё равно, куда я поверну. — Только одна плоха для тебя, другая для тех, кто после тебя пойдёт. Бери ту, которую унесёшь.

Отвечать ему при Захаре я не стал, а он замолчал сам и до города голоса не подавал.

Впереди, у поворота, там, где просёлок выходит на грейдер, стояли двое, стояли спокойно, у обочины, будто ждали автобус, а автобус тут ходил по утрам да под вечер. Тех же самых я видел ночью на тропе: старший приземистый, в брезентовой куртке, младший долговязый, и у младшего из кармана торчал угол тетради в клеточку.

— Стой, — сказал я Захару и спрыгнул на глину, не дожидаясь, пока телега встанет.

Захар придержал вожжи и подобрался, а я видел, как у него сама собой поехала рука к топорищу под мешковиной. Но мотнул я головой — руку он убрал, хотя с передка не слез.

— Пиши, — велел я старшему, подойдя вплотную. — Час шестой, Ярослав Чернышев выехал со двора на телеге, при нём ключница и старший вассал, дорога — на город, дело — в Совет Бояр. Записал?

Старший не отступил и в драку не полез, а достал из кармана младшего ту самую тетрадку, послюнил карандаш и начал писать. Медленно писал, разборчиво, будто я ему диктовал накладную.

— Повторить?

— Не надо, — буркнул он, дописывая. — Слышу.

— Тогда скажи мне другое, — стоял я так, что тетрадь была видна сверху, а там шли строчки за две недели, столбиком, с часами на полях. — Кто вам носит из дому то, чего с дороги не видно? Свет в окне, кобыла за домом, ужин на столе — а двор у меня закрыт, и держат его четверо. Так кто же пятый?

Старший поднял на меня глаза: ни испуга в них не было, ни насмешки, одна скука человека на жалованье.

— У нас с поворота до поворота, — он захлопнул тетрадь и убрал обратно в карман младшему. — Что дальше поворота, то не наше и не твоё.

— А тетрадку кому?

— Известно кому.

Больше он не сказал ничего, уходить тоже не стал. Пока мы разворачивались на грейдер, оба стояли на месте и смотрели нам в