Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— С какой земли?

— С той, на которую вы подались.

Строку он продиктовал писарю вслух, не торопясь: заявитель Чернышев, Ярослав Дмитриев сын, Стужино, час двенадцатый, — а пометку, вписанную сбоку, читать не стал и объяснять её не стал тоже. Никто в зале не спросил, что там стоит, и молчание это было не растерянное, а хорошо знакомое.

— Совету любопытно и другое, — Щербатов вытянул из папки лист с инквизиторским грифом и приподнял над столом. — Копия роздана перед заседанием: отсрочка заявителю, данная лично следователем Феликсом Гронским, и срок на ней его рукой. — Он показал ладонью на человека в сером у окна. — Истекла она с боем часов.

Гронский с места не двинулся, руки со шляпы не убрал и слова не взял, а посмотрел на меня через весь зал так же, как смотрел когда-то от коновязи на Ходынке, и от взгляда этого у меня заныло под ключицей.

— Мне ответить? — спросил я в стол.

— Вас не спрашивали, — Шаховской постучал костяшкой по столешнице. — Дальше по повестке.

Дальше по повестке не вышло, потому что в коридоре за спиной загремело железо, двери развели с обеих створок, и в зал вкатили больничную каталку — на резиновом ходу, с поднятым изголовьем, с капельницей на стойке. Катил её Севастьян одной левой рукой, потому что правая у него висела на косынке, и по тому, как он налегал плечом, видно было, чего ему стоит каждый шаг.

На каталке лежала Анастасия Волкова, и нога у неё была забрана в аппарат со спицами, до самого бедра, лицо серое, губы белые, а поверх больничного наброшена чья-то мужская куртка, и волосы она успела убрать.

— Княжна, вам в палате положено, — начал было кто-то из зала.

— Из палаты я вышла под расписку, — она приподнялась на локтях, и Севастьян придержал изголовье. — Отказ подписан мною. Дайте говорить.

— Из стражи ей отбили до света, — Севастьян держался за поручень каталки, как держатся за перила. — Дело о Кузнецком стоит на этой же повестке, и кто по земле идёт вторым, там тоже прописано.

Дольше, чем следовало, Шаховской помолчал, потом кивнул.

— Трое суток тому на Кузнецком меня вынули из-под плиты и держали, пока не подняли улицу, — говорила она негромко, но зал был не такой большой, чтобы кто-то не расслышал. — Стража при мне заставила меня сказать это вслух. Повторяю здесь, при Совете, и повторяю полным именем: я, Анастасия Игнатьевна Волкова, обязана жизнью Ярославу Дмитриевичу Чернышеву. Долг жизни признаю и оспаривать не стану.

Тут зал шевельнулся весь, разом, а кто-то у окна проговорил негромко: «Ну и ну», — и слышно это было отчётливо.

— Долг записан, — Шаховской подождал, пока стихнет. — Чего вы просите у Совета?

— Три ночи я это в себе поворачивала, — смотрела она не на меня, а в потолок, и говорить ей было трудно, а останавливаться она не хотела. — Всё спрашивала себя: кому осталась должна, тому ли, кто снял плиту, или демонологу, как его при мне звали? И вышло, что человек один, а имён у него два, и второе выправили те же, кто за плитой не пришёл.

— Стало быть, и выбирать не из чего, — она перевела дух, и слышно стало, как капает в стойке. — Поручительства за его заявку не прошу, а даю. И приношу роду Чернышевых вассальную клятву, со всем, что за мной есть.

Князь Игнат Волков сидел через два места от Щербатова, и до этой минуты я его среди прочих не различал, а тут он поднялся, и стало видно, что он выше всех в зале на голову и что на дочь он не смотрит.

— Род Волковых за это не отвечает, — сказал он ровно и коротко, будто пункт зачитывал. — Ни имуществом, ни именем, ни словом. Заявление дочери — её личное. Прошу занести.

— Занесено, — отозвался писарь.

Волков вышел из-за стола, прошёл вдоль каталки вплотную, локтем едва не задев стойку с капельницей, и не сказал дочери ни слова и головы не повернул, а дверь за ним придержал охранник. Куда ей теперь, в отцовский дом?

— Поручительство принимается под личное имя Анастасии Игнатьевны, — Шаховской дождался, пока стукнет дверь. — Срок общий с заявкой. Заседание идёт дальше.

Севастьян развернул каталку одной рукой, я взялся за изголовье с другой стороны, так мы и выкатили её в коридор, а потом по пандусу на ступени, и никто из зала за нами не вышел.

Снаружи было солнце и ветер, внизу, у водокачки, стояла наша телега, кобыла жевала что-то из-под ног, а Захар с Аглаей встали по обе стороны каталки, и Аглая, ни слова не говоря, поправила княжне куртку на плечах.

— Слушайте, — сказал я им троим. — Скажу один раз, а дальше буду делать.

И выложил всё подряд, как оно у меня легло. Про полосу на схеме сказал, что не прихоть это межевщика, а линия, ведённая с промысла через мою межу под склеп, и что мешки без клейма Кондрат гоняет по ночам не куда попало. Городскую породу в нижнем отвале, чужую тому полю начисто, я пробовал сам и не спутаю ни с чем, а мачту переставили ночью за угловой столб и навели не на забор, а ровно на гребень, под которым земля отдаёт железом.

— Значит, бурят не участок, — выговорил Захар медленно. — Под нас бурят.

— В горло бурят, — поправил я. — У жилы есть горло, я его чую ртом, а больше в этих краях его не чует никто.

Тогда я и спросил — не про себя, а вслух, глядя мимо них, туда, где на карнизе топтались голуби, потому что деваться ему было некуда.

— Ярополк. Ключники — это мы?

Долго дух молчал, так долго, что я успел решить, что он опять провалился.

— Мы, — отозвался он наконец, и голос был не тот, каким он подначивал меня на дороге. — Чернышевы стояли на горлах. Запирали, кормили, отпирали по мерке. За то нас и держали, за то и звали к столу.

— Кто вырезал?

— Не знаю, — выговорил он это быстро, слишком быстро для человека, привыкшего к длинным речам. — Ремесло переписали на другое имя, а род извели за одно поколение, и мне от него не оставили даже имён, правнук.

Стало быть, вот от чего мать ставила мне печать своей рукой в последнюю свою неделю. Пряталась она не от Морозовых: те землю берут деньгами и мачтой, им проще выкупить. Мать знала, кто придёт и за чем именно, и заперла во мне не силу, а