В тени государевой - Мария Самтенко

– Добром скажи, Рома, – повторяю я. – Мы никому не расскажем, что ты раскололся. Ни я, ни Михаил Александрович. А Фанис Ильдарович вообще в нашу сторону даже не смотрит.

Здесь его пассивность и нежелание ни с чем связываться нам только на руку. Ну, должны же от этого быть хоть какие-то плюсы.

Светлость протягивает руку, медленно расстегивает Роме рубашку. Пуговицу за пуговицей, спокойно и серьезно. От этих прикосновений Аладьев дрожит и обливается потом.

– Молодой человек, вы очень мало знаете о том, что такое боль. Так получилось, что у меня есть некоторый опыт, скажем так, жизни на обезболивающих. Я очень хорошо представляю, что вы сейчас почувствуете. Но вы не умрете, я же не хочу в новую ссылку. Просто вам станет очень…

– Нет!.. уберите руки, я все скажу!.. это отец, его отец!..

– Чей? – коротко спрашивает светлость.

– Джона Райнера! Майор Освальд Райнер, он прибыл в страну специально за вами! Я… я видел его, он не остановится, пока не получит вашу голову…

На лице Степанова проступает облегчение. И к фразе «он не остановится, пока не получит вашу голову» оно не подходит просто категорически. Видимо, светлость ужасно обрадовался из-за того, что Роман раскололся прежде, чем ему пришлось применять дар таким способом. Все же он не из тех, кто пытает и убивает не моргнув глазом.

Я снова прислоняюсь головой к плечу Степанова, и на этот раз он не вздрагивает, не пытается отстраниться. Аладьев в это время бормочет что-то почти бессвязное – что его заставили взять деньги и угрожали – а я пытаюсь вспомнить что-нибудь про отца Джона Райнера.

Итак, Освальд Райнер.

Сочетание, конечно, знакомое. Словно что-то еще из моей истории. Надо вспомнить, потому что в местной он, кажется, не отметился. Я же учила недавно. Ладно, разберемся.

– Рома, рассказывай, мы слушаем. Михаил Александрович…

Я тянусь к нему, жестом прошу склониться и шепчу на ухо банальность про то, что он зря переживает, и что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц.

К этому очень тянет добавить «особенно если у противника их и нет».

Вернувшееся «гражданское лицо» вспоминает, что оно – следователь, поднимает Аладьева на ноги и говорит, что дать показания таки придется. И что предложение господина Степанова отпустить распространялось исключительно на ситуацию, когда Роман выкладывает все добровольно и сразу. А теперь извините, пройдемте в отделение.

Аладьев делает шаг, второй…

И тут я понимаю, что напрасно думала про отсутствующие яйца, потому что успокоившийся Аладьев вдруг странно дергает скованными сзади руками. Он обращается к дару!

Огромный водный элементаль вылетает из Солянки, и, расшвыряв по кустам светлость и Фаниса Ильдаровича, бросается на меня.

Глава 37

Утопить водного мага? Ха! Да на что он вообще рассчитывает? Я вскидываю руки и перехватываю контроль, чтобы заставить элементаля разлиться безобидной лужей. Аладьев не отступает, давит, и я вижу, как багровеет его лицо. Он тянет элементаля к себе, заставляет его снова собраться в устойчивую форму.

Швыряет в меня, но я отталкиваю – лишь для того, чтобы снова перехватить. Вода течет, булькает в пузе водяного элементаля, похожего на гигантскую прозрачную улитку, мечется от меня к Аладьеву, не может выбрать.

Если дуэли двух магов с даром стихийного типа похожи на тяни-толкая, то дуэль двух водников за стихию – это самое настоящее перетягивание каната. Главное, чтобы никто не вмешался. Если полезет Фанис Ильдарович с даром воздуха, последствия могут быть непредсказуемыми. Если светлость с электрическим даром – слишком предсказуемыми. Из нас троих получится отличный… ладно, скверный шашлык.

Где они, кстати? Взглянуть некогда, остается лишь надеяться на то, что Степанов со следователем в порядке. Удар был сильным, но по касательной, их же просто отшвырнуло…

Нет! Нельзя думать, надо сосредоточиться на схватке!

Вода течет, переливается, не желает оставаться в чьих-то руках. Поток внутри элементаля закручивается водным вихрем, а напряжение между мной и Аладьевым становится почти физическим. Невидимый канат между нами кажется водяным прессом, но этот пресс разлетается в водную пыль, чтобы снова собраться в канат – и снова разлететься ворохом пыли. Одежда, волосы, обувь, все промокло насквозь, но плевать!

Вода, иди сюда!

Вода, я дождь, я родник, я ручей, я река, я море!

Вода, идем!

Я перетягиваю этот проклятый мокрый канат, и Аладьев вдруг отпускает, на секунду теряя контроль. Освобожденная стихия бьет по мне как кнутом, закручивается вокруг бурей. Слишком резко! Схватить, удержать, не дать закрутиться. Увидеть, как Рома вновь тянется к роднику-грифону, швырнуть в него водным облаком и резко шагнуть вперед, сокращая и без того небольшую дистанцию, ударить… нет!

Не могу! Ударить человека в наручниках – это слишком, но это секундное колебание стоит инициативы в бою, потому что пока я спешно принимаю решение – не бить, просто толкнуть и положить мордой вниз! – Роман перехватывает инициативу, и мне прилетает ногой в живот.

Отлетаю, падаю, скрючившись от боли, и слышу выстрел – кто это? Светлость или Фанис Ильдарович? Мимо, конечно, мимо, потому что вокруг Аладьева снова почти грозовая туча и огромная масса воды.

Надо подняться, но как же болит…

– Сдавайся, щенок! – кричат слева, и я понимаю, что это Фанис Ильдарович. А справа, значит, Степанов.

– Пошел на «цензура»!.. – орет Рома, и я понимаю, что это срыв, и что он выкладывается по полной, без остатка, и за этим либо выгорание, либо смерть.

Степанов снова стреляет, но какой смысл стрелять в бурю, в шторм?

Нет, смысл есть: Рома отвлекается на него, швыряет в Степанова водяной столб… но тот становится ледяной стеной, когда светлость перехватывает контроль над чужой стихией, обращает ее в свою.

Доли секунды, но я успеваю дотянуться до Солянки, черпнуть минеральной воды. Аладьев видит это и снова словно хватается за невидимый канат. Рома вкладывает всю силу, но он не знает про мои особые отношения с минералкой.

Пусть выгорает, пусть выкладывается весь, но именно сейчас, сквозь боль, я ощущаю, что с минеральной водой я сильнее…

А сильнее всего летящий в затылок кирпич.

Рома падает подрубленным деревом, получив от Фаниса Ильдаровича… нет, не кирпичом, просто куском деревяшки, раскрученным с помощью дара ветра.

Сила удара идеально выверена – Аладьев жив, но лишился сознания. Это не случайный успех