Малолетка 2. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

начала расти кучка. Жалкая с виду, но для нашего детдомовского мира вполне себе серьёзная. Окурки — длиннее, короче, с фильтром и без, чьи-то самокрутные обрезки, отсыревшие спички, пара пустых пачек, в которых держали остатки табака, которые потом можно было заворачивать в листы. Я посмотрел на эту кучку и с трудом подавил улыбку.

Со стороны, для нормального человека, это был бы мусор. Хлам. Но я-то прекрасно знал цену этому «ничто». Для детдомовских пацанов девяностых такие вот бычки стоили очень многого. Некоторые специально вылезали за забор, шлялись по подъездам, по лавкам у домов, по остановкам, шарили под ногами и собирали чужие окурки, чтобы потом втихаря докуривать.

Развлечений тогда у молодёжи и так было негусто, а у нас в детдоме — и подавно. Для многих это было не просто баловство, а почти единственный способ почувствовать себя «как взрослые», те, кто что-то может себе позволить.

И именно поэтому я не строил из себя дурака. Я прекрасно понимал: то, что сейчас растёт на столе, — не весь запас. Даже не половина. Так, верхушка айсберга. То, что не жалко отдать, чтобы отцепились и чем можно пожертвовать ради вида. Настоящие нычки сейчас ещё лежали там, где им и положено: под доской, в подкладке, за батареей, в подушке, в щели между стеной и спинкой кровати, в распоротом матрасе, а у самых ушлых — и не в одной точке.

Но мне и не нужен был весь улов с первого движения. Мне нужно было посмотреть, кто как отдаёт. Кто отдаёт честно и сейчас положил всё, что имел. А кто просто кинул на стол пару бычков для отвода глаз и надеется, что сойдёт.

Особенно порадовал Клёпа. Он подошёл не сразу, но когда подошёл, то без своей обычной крысиной осторожности. Сначала вывалил из карманов пару окурков и коробок. Потом полез под матрас, достал ещё один свёрток. Потом, помявшись, сунул руку за спинку кровати и вынул оттуда совсем уж тайный запас — ещё несколько бычков, скрученных в бумажку, и маленький коробок, обмотанный ниткой.

Положил всё это на стол, посмотрел на меня исподлобья и буркнул:

— Всё.

Я глянул на него внимательнее и понял: не врёт. Редкий случай, но сейчас этот мелкий хитрожоп реально вывернул всё, что у него было.

— Вот это правильно, — сказал я и хлопнул его по плечу. — Учитесь, как надо, пацаны.

Клёпа аж распрямился на секунду. Для таких, как он, это тоже многое значило.

Но чем дольше я смотрел на стол, тем яснее становилось: добровольная часть у нас идёт бодро, а вот честная — уже не очень. Слишком много было вокруг спокойных морд. Многие отдали ровно столько, сколько не жалко. Ни граммом больше. Зато стояли теперь с видом «ну вот же, принесли». А у некоторых я ещё пару минут назад видел такие глаза, будто у них блок сигарет под подушкой спрятан.

Я медленно обвёл всех взглядом, давая им почувствовать, что я вижу больше, чем лежит на столе.

— Ну что, — сказал я наконец. — Я вам дал шанс решить по-хорошему.

Никто не ответил.

— И кое-кто этот шанс понял правильно, — продолжил я. — Сопля, Фантик, Очкарик поняли. Клёпа тоже понял — капитальный красавчик. А вот остальные, я смотрю, решили, что можно кинуть мне на стол вершки, а корешки по нычкам оставить.

Я ткнул пальцем в кучку окурков.

— Это не всё. Даже близко не всё. И вы это знаете не хуже меня.

Теперь уже зашевелились заметнее, но спорить вслух пока никто не решался.

— Слушайте сюда внимательно. Мне не надо отбирать у вас последнюю радость, как какой-нибудь дебил-воспитатель, который потом сам же это всё скурит в подсобке. Мне надо, чтобы в тот момент, когда сюда обратно сунется Бдительный или ещё какая дрянь, у нас в детдоме не было слабых точек, через которые сюда зайдут. Чтобы не нашлось ни одного идиота, которого можно купить за бычок, сигарету или за обещание «покуришь, если шепнёшь». Поняли?

Пацаны слушали. Даже те, кто минуту назад ещё внутренне сопротивлялся.

— Хотите травиться — это ваша личная дурь, — сказал я жёстко. — Но пока у нас война за порядок, пока сюда могут полезть снаружи и изнутри, ваши нычки — это не просто ваши нычки. Это дыры в нашей обороне.

Я выдержал короткую паузу.

— Поэтому будет так. Я хотел в добровольном порядке. Но, видимо, придётся в добровольно-принудительном.

Первым я подошёл к Лому. Именно такие обычно и нужны первыми. Лом до последнего был уверен: его-то как раз не тронут. Он сразу сделал рожу кирпичом и, даже не дожидаясь вопроса, буркнул:

— У меня ничего нет.

— Карманы выворачивай, — сказал я.

Лом остался стоять, и Копыто, почуяв момент, подошёл ближе.

— Ты, кажется, не понял.

Лом зло сунул руку в карман, вытащил смятую пачку «Примы» и швырнул её мне так, будто я нанёс ему личное оскорбление.

— На. Доволен?

Я поймал пачку, посмотрел, что внутри осталось, потом смял её в кулаке и бросил под ноги, вдавил картон в пол с сухим хрустом.

Лом вскинулся сразу, всем телом.

— Ты охренел⁈ Это моё!

— Было, — сказал я.

Я остановился посреди спальни:

— Тумбочки открыли.

Никто не шелохнулся.

Тогда я сам подошёл к первой. Рывком распахнул дверцу. Внутри нашёл мелочь: ложка, клочок газеты, нитки, какой-то мусор. Вторая была почти такая же, пустая для вида. А вот третья оказалась поинтереснее. Под свёрнутой рубахой лежал спичечный коробок, забитый окурками, припрятанный аккуратно и с любовью.

Я вынул его и поднял повыше.

— Это чьё?

Повисло молчание.

— Второй раз спрашивать не буду.

Хозяин нашёлся быстро. Макс Курилка. Я даже имени его не назвал, просто перевёл на Макса взгляд, и он сам выдохнул, зло и уже заранее обиженно:

— Моё…

Я подошёл к столу, раскрыл коробок и, не торопясь, сломал окурки все до одного. Запах пошёл сразу — прелый, горький, въевшийся.

— Да ты… — обиженно выдал Курилка и попытался схватить меня за руку.

Игорь лишь упёр ладонь ему в грудь, останавливая.

— Назад.

Я даже не смотрел на них. Поднял матрас на соседней койке. Под ним лежала очередная разодранная пачка, коробок спичек и ещё пара бычков, завёрнутых в бумажку. Всё это полетело туда же, в общую кучку.

— Слышь… Валер, ты реально всё вычищаешь? — шепнул Шкет.

— Всё, — отрезал я.

На следующей койке пошла артиллерия потяжелее. Под матрасом лежала не только табачная заначка, но и плоская бутылка — дешёвая дрянь, налитая на донышке.

Копыто первым хмыкнул:

— Ничего себе люди устроились.

Хозяин