Малолетка 2. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

— Не тронь!

Он бросился ко мне чисто на рефлексе — вернуть своё. Я только чуть отвёл руку с бутылкой в сторону, а Копыто сделал то, что умел лучше всего: усадил пацана обратно на край койки.

— Сиди, не дёргайся.

Тот всё равно рванулся ещё раз, уже больше от бессилия.

— Это ж моё!

Я посмотрел на него, открутил крышку и, подойдя к окну, вылил всё содержимое. Запах дешёвого пойла тут же ударил в нос всей спальне — резкий, кислый.

Я же бросил пустую бутылку на пол. Она звякнула, покатилась и упёрлась в один из спичечных коробков.

— Курящий в нужный момент сдыхает первым, — сказал я. — Пьющий тупит. Мне такие не нужны.

Я на этом не остановился. Матрасы полетели дальше. Под подушкой у одного нашлись спички, у другого — свёрнутая фольга с какой-то дрянью, у третьего — целая россыпь бычков, аккуратно стянутых резинкой. Всё шло в одну кучу на столе. Шкет уже сам, без команды, подгребал найденное к середине, чтобы ничего не сыпалось на пол.

— Да тут, блин, целый магазин, — бурчал он себе под нос.

Когда куча разрослась так, что смотреть на неё стало уже противно, а обыск подошёл к концу, я решил не тянуть. Такие вещи нельзя было оставлять «на потом». Не здесь точно. Каждый второй из пацанов в этот момент ещё надеялся, что всё это просто уберут с глаз, а ночью можно будет как-нибудь вытащить обратно.

Нет. Уничтожать «добро» надо было сразу и при всех. Я открыл свою тумбочку, достал оттуда старую тряпочную сумку и швырнул её на стол.

— Собирай, — сказал я Шкету.

Шкет начал сметать в сумку пачки, коробки, бычки, фольгу, спички — всё это жалкое добро, ради которого пацаны готовы были врать, прятаться и кидаться друг на друга. Сумка быстро потяжелела и провисла в руке. Я подхватил её и кивнул на дверь:

— Пошли во двор.

Пацаны переглянулись. Кто-то уже понял, что я собираюсь делать, и от этого лица у всех стали такие кислые, будто лимон жуют.

Я вышел первым. Шкет прилип справа, будто боялся пропустить главное. Остальные потянулись за нами молча. Целая процессия, только не весёлая и не шумная — такая, будто мы не мусор несли жечь, а кого-то хоронить.

Я прошёл к дальнему краю двора, где земля была голая, вытоптанная, с чёрным старым пятном от какого-то прежнего кострища. Место для такого дела подходило идеально.

Остановился, бросил сумку на землю и развязал. Всё барахло высыпалось в кучу.

Пацаны окружили меня полукольцом. Стояли молча. Лица у всех были такие, будто и правда смотрели на похороны. Я присел на корточки, подобрал с земли сухую щепу, сунул под низ пару коробков, клочья бумаги, рваный картон от пачек. Делал всё так, будто это было обычное хозяйственное дело. Хотя по факту так и было. Просто хозяйство у нас было такое.

— И что дальше? Нам теперь святыми стать? — сухо спросил Лом.

Я поднял на него глаза.

— Нет, — покачал я головой. — Живыми. А если тебе курево дороже дела, значит, ты не в деле.

Он ничего не ответил, только отвёл взгляд.

Я чиркнул спичкой. Огонёк вспыхнул сразу — маленький, желтоватый. Я прикрыл его ладонью от ветра, дал бумаге схватиться, потом сунул пламя глубже, в самую середину.

Сперва костерок взялся нехотя. Бумага скручивалась, чернела, фольга тускло блестела в огне, а табак шипел и тлел. Потом пламя поднялось выше, схватило сухой картон, лизнуло пачки, перекинулось на завёрнутые в бумагу бычки.

Запах пошёл сразу мерзкий. Густая, вонючая смесь горелого табака, сырой бумаги, дешёвого клея и картона. Дым стлался тяжело, серо-буро, ел глаза и лип к горлу. Шкет закашлялся первым и отступил на полшага.

— Фу, блин…

Пацаны стояли и смотрели, как горит их добро. У некоторых в глазах читалась злость. Было и тупое неверие, будто сейчас всё это должно вдруг закончиться, я махну рукой и скажу, что пошутил.

Но костёр не шутил.

Он жрал всё подряд — бумага съёживалась, фильтры темнели, табак вспыхивал короткими огненными точками и исчезал.

Я стоял рядом и смотрел, как всё это догорает. Я прекрасно понимал, что именно сейчас делаю. Пацаны стояли злые, уставшие после тренировки. Лишившиеся того, за что они держались, когда внутри было паршиво. Я понимал, что срезал быстрый способ уйти от напряжения, спрятаться за дымом и пойлом, которое помогает не думать о плохом.

Но если убрать всю эту мишуру, дальше в человеке оставалось только то, что в нём было на самом деле: злость, характер, терпение, трусость, упрямство — всё без подпорок. Всё своё, настоящее, без примесей. И вот с этим уже можно работать. А с человеком, который держится на бычке, бутылке или нычке под матрасом, работать нельзя. Его слишком легко купить или запугать.

Огонь просел, ещё раз вспыхнул на каком-то последнем куске бумаги и начал оседать в чёрную вонючую труху.

Я ткнул в тлеющую кучу носком ботинка, развалил её, чтобы догорело всё до конца, и только потом сказал:

— Запомнили? Больше этого в детдоме не будет.

Никто не ответил.

Не успел костёр потухнуть, а дым от всей этой вонючей дряни рассеяться, как на крыльце появилась Зинаида Игоревна. И ведь как по часам. Будто чувствовала такие вещи за версту. Без неё в последние дни во дворе дышалось заметно легче. Не было этого вечного шороха за спиной. Я уж было думал, что больничный у неё затянется хотя бы на недельку. Но нет. Вернулась.

Она остановилась в дверях, оглядела двор — и сразу стало ясно: настроение у неё не из мирных. Сарафан сидел на ней чуть мятый, волосы были собраны наспех, но лицо уже стало привычно хозяйским. Только теперь я заметил ещё одну вещь. Под левым глазом у неё, под слоем пудры или чем она там это замазывала, всё равно проступала тень. Небольшой синяк. Тщательно прикрытый, но не до конца. Если не всматриваться — не увидишь. А если увидеть однажды, потом уже не развидишь.

— Это что ещё такое? — спросила она, глядя не на костёр, а сразу на меня.

Шкет рядом едва слышно шепнул:

— Ну всё…

— Мусор жжём, — я пожал плечами.

Она чуть сузила глаза.

— Какой ещё мусор?

Я кивнул на костёр.

— Окурки, спички, заначки. Всё, что пацаны по углам ныкают.

Зина перевела взгляд на догорающий огонь, нахмурилась.

— И кто тебе это разрешил, Демин? — спросила она.

— А мне не нужно разрешение на то, чтобы во дворе было