Чужие петлицы - Роман Тард

дневке, отряд жил уже почти семьёй. Гридя травил байки про заводское житьё да про пермских девок, и даже Кречет порой усмехался в усы. Лыков с юным связистом вполголоса спорили о радиолампах и позывных, как спорят студенты в общежитии, забыв на минуту про войну. Сапёр всё чинил, латал, мастерил — то ложку из дерева вырежет, то прохудившийся сапог подобьёт. Воронин сидел чуть в стороне, слушал этот негромкий живой говор своих людей — и грелся им, как грелись все у скупого бездымного огонька. Семеро чужих, в сущности, друг другу людей, сведённых войной, — а стали за эти недели роднее иной родни. И мысль, что кого-то из них он непременно, неизбежно потеряет — не гадательно, как думалось в первую ночь, а наверняка, по жестокому закону войны, — была теперь не отвлечённой, а конкретной, с лицами, с голосами, с разломленным пополам сухарём. И оттого жгла стократ сильнее. Но он гнал её прочь: не время, не теперь.

Бойцы смотрели на своего командира со всё растущим, молчаливым уважением, в котором проскальзывало уже что-то вроде суеверия. Откуда у лейтенанта, мальчишки годами, такая лесная, такая воинская мудрость? Воронин на расспросы отшучивался — мол, охотник, сызмальства по лесам, — и переводил разговор. Объяснять было нельзя. Да и не объяснишь.

— Слышь, командир, — спросил как-то на привале молодой пехотинец, жуя травинку на манер Кречета, — ты где так лесу-то выучился? Городской вроде с виду, а в лесу нас, деревенских, за пояс заткнул.

— Места знать надо, — уклончиво отозвался Воронин.

— Это какие ж места, коли ты брянский, а мы под Минском плутаем?

— Лес, он везде лес, — встрял Гридя, выручая командира, хоть и сам, видать, дивился не меньше. — Голова есть — и в лесу не пропадёшь, и в городе. У командира нашего голова — дай боже каждому. Ты вон лучше слушай да на ус мотай. Студент вон науку прямо записывает. — Он подмигнул юному связисту. — Доживём — мемуары сочиним: как с лейтенантом Рябовым из немецкого тыла выходили.

— Доживём — сочинишь, — негромко обронил Кречет. — Покуда — помолчи да жуй.

Гридя хохотнул, ничуть не обидевшись, и разговор увял сам собой. А Воронин в который уже раз мысленно поблагодарил балагура: тот, сам того не замечая, не впервые уводил чужое любопытство в сторону от опасной для командира темы.

Но тяжелее всех давалось не это. Тяжелее всего давалась цена. Усталость копилась, наваливалась свинцом; ноги гнили в вечно сырых сапогах; голод сосал под ложечкой постоянно, тупо, привычно; сон урывками не восстанавливал сил. Люди худели, чернели лицами, замыкались. Дважды Воронин ловил отряд на той грани, за которой начинается отчаяние, апатия, гибельное «всё равно», — и дважды вытягивал назад: окриком, делом, шуткой через силу, маленькой удачей вроде подбитого зайца или найденной деревеньки, где удавалось разжиться хлебом. Он тянул их на себе, на одной своей воле, как тянут увязшую телегу, и сам уставал от этого так, как не уставал, кажется, никогда.

Голод сделался главным их врагом — злее немца. Немец был снаружи, его можно было перехитрить, обойти, ударить; голод сидел внутри, точил изнутри каждого, и от него не было ни укрытия, ни маскировки. Деревеньки попадались редко, и в них Воронин входил с оглядкой, по ночам, к проверенным людям: кое-где делились последним, Христа ради, а кое-где смотрели волками, готовые и выдать за буханку. Раз пришлось трое суток идти вовсе без хлеба, на одних ягодах да щавеле, и у молодого пехотинца от голода и усталости начинали уже заметно дрожать руки, а юный связист на привале засыпал посреди начатой фразы. Воронин делил последнее, отдавал свою долю слабейшим, шёл сам впроголодь — и тянул, тянул отряд вперёд, потому что остановиться значило пропасть всем.

Опорой ему в эти дни был один Кречет.

Они и прежде понимали друг друга без слов, но здесь, в лесу, в их общей стихии, это понимание сделалось полным. Кречет был из той же породы — таёжной, охотничьей, выносливой; многое из того, что Воронин знал из своего далека, старший сержант знал нутром, от земли, от своей тульской деревенской да финской выучки. Они делили самые тяжёлые вахты, не сговариваясь брали на себя то, что потруднее, прикрывали друг друга в дозоре. Кречет почти не говорил — но в нужную минуту оказывался там, где надо, делал то, что надо, и Воронину впервые за всю эту чужую жизнь было на кого опереться по-настоящему, не сверху вниз, как командиру, а вровень, как другу. Однажды на привале Кречет молча протянул ему половину своего скудного сухаря — просто так, по-товарищески, заметив, что командир, деля поровну, опять обделил себя. И этот разломленный надвое сухарь сказал между ними больше, чем сказали бы иные за год.

В другой раз, на ночной вахте вдвоём, Кречет вдруг сам нарушил молчание — что бывало с ним редко.

— Командир. Ты вот будто всё наперёд знаешь. И где немец, и куда идти, и что назавтра будет. — Он помолчал, глядя в тёмный, шумящий лес. — Не спрашиваю откуда. Не моё дело. Только… ты и про себя так же знаешь? Сколько тебе самому отмерено?

Воронин не нашёлся сразу что ответить. Вопрос ударил в самое больное.

— Про себя — не знаю, Михаил, — сказал он наконец, и это была чистая правда. — Про себя как раз ничего и не знаю.

— Оно и к лучшему, — спокойно сказал Кречет. — Знать про себя — последнее дело. Так-то легче живётся. — И снова умолк, надолго, до самого конца вахты.

Этот короткий разговор запал Воронину в душу. Старший сержант, сам того не ведая, нащупал самую суть его теперешнего проклятия: знать про всех — и не знать про себя. И ещё кольнуло другое, суеверное и мелкое: а про Кречета — он знает? Попадалась ли ему где-нибудь — в прочитанном за целый век — судьба вот этого молчаливого человека? Нет. Не вычитал. Кречет был не из книг, не из большой истории — свой, живой, безымянный для войны и для будущего. И за это незнание Воронин был ему почти благодарен: хоть про одного из своих он не нёс страшного знания. Хоть один был просто живой — без срока, без приговора, без даты.

Воронин брал этот сухарь, жевал, глядел на спящий вповалку, измотанный, поредевший на двоих, но живой отряд — и думал, что вот,