Чужие петлицы - Роман Тард

теперь — не было. Остался там, у реки, за бугорком, с пустыми коробками от лент, и тело его осталось у немцев, и не будет ему ни могилы, ни доски, ни последнего «прощай». Просто — не было больше на свете старшего сержанта Михаила Кречетова, и не будет уже никогда.

Никто в отряде не говорил. Гридя — балагур, трещотка, не умолкавший, кажется, и во сне, — за весь вечер не проронил ни слова и не достал из кармана свою всегдашнюю гайку. Просто сидел, уставившись в одну точку, и крутил в пальцах пустоту. Лыков беззвучно плакал, протирая и протирая очки, которые ему было уже не нужно протирать в темноте. Сапёр сидел как каменный. Раненый связист тихо постанывал, и эти стоны были единственным звуком.

Речей над неостывшей бедой Воронин говорить не стал — да и что тут скажешь? Слова в такую минуту — кощунство, дешёвка, попытка прикрыть красивым звуком зияющую дыру. Кречет и сам пустых слов терпеть не мог; лучшее, что можно было сделать в его память, — это молчать, как молчал он, и делать дело, как делал он. И Воронин молчал. Распорядился только о самом необходимом — выставить дозор, перевязать как следует связиста, разделить меж всеми остатки еды, — и голос его при этом был ровен и сух. И лишь тот, кто знал командира по-настоящему близко, расслышал бы в этой ровной сухости натянутую до звона, готовую лопнуть струну. Но того, кто знал его так близко, в отряде больше не было.

Воронин в эту ночь встал на вахту сам. Отослал всех спать — коротко, не терпя возражений, — и сел один на краю их временного логова, лицом к лесу, к той стороне, откуда могли прийти немцы и откуда уже никогда не придёт Кречет.

Лес шумел. Тёмный, огромный, равнодушный. Рядом, где все эти две недели сидел другой человек, было пусто. Впервые за две недели — пусто.

Странно устроен человек: можно потерять многое — дом, имя, целую прежнюю жизнь, как потерял всё это сам Воронин, перенесённый невесть как в чужое тело и в чужой век, — и устоять, стерпеть, притерпеться; а потом одна-единственная смерть одного-единственного человека вдруг проламывает всё накопленное терпение, и оказывается, что броня, которую ты считал непробиваемой, держалась, по сути, на тонкой ниточке живой привязанности к кому-то, и стоит этой ниточке оборваться — как всё внутри обрушивается разом. Воронин просидел эту ночь, перебирая в памяти скупые, неприметные мелочи их недолгой дружбы — разломленный пополам сухарь, кивок вместо приказа, общее молчание над тёмной балкой, две коротких фразы про тульскую деревню, — и каждая из этих мелочей, прежде ничего не весивших, оборачивалась теперь невыносимой тяжестью, потому что была последней и неповторимой: не будет уже ни нового сухаря, ни нового молчания, ни новой обронённой фразы — ничего.

Он сидел и думал — не словами даже, а каким-то тяжёлым, ноющим всем существом. О том, что вот, потерял первого настоящего своего за всю эту вторую, выморочную жизнь. О том, что Кречет погиб, как и жил, — молча, по делу, без позы, отдав себя за других так буднично, словно сменился на вахте. О том, что он, Воронин, всезнающий, видящий судьбы наперёд, не сумел, не смог уберечь единственного, кто стал ему дорог.

И тут его обожгло — то самое, горькое, что он понял в эту ночь и не забудет уже никогда.

Он ведь не знал. Про всех знал — про армии, про города, про генералов, про даты больших несчастий, — а про Кречета не знал ничего. Тульский старший сержант не был записан ни в одной книге, и Воронин шёл рядом с ним эти две недели спокойно, не страшась за него, потому что не видел его смерти впереди. А смерть-то шла. Шла всё это время, рядом, невидимая, — и пришла, и взяла, и его всеведение, его проклятый дар, на котором он выстроил всю свою здешнюю игру, не предупредил его ни единым знаком. Самое дорогое отняли у него именно там, где он был слеп. Там, где он позволил себе просто жить, просто верить, просто иметь друга, — там и ударило.

К рассвету он не пришёл ни к какому утешению — утешения и не было, и он, слишком трезвый, чтобы лгать себе, не стал его искать. Была только тупая, ноющая пустота, а под нею — твёрдая, как камень, решимость: довести оставшихся. Тех пятерых, что спали сейчас за его спиной, измотанные, осиротевшие. Ведь ради них Кречет и остался у того бугорка — не ради красивого слова, не ради посмертной славы, которой не будет, а ради вот этих конкретных, живых, дышащих людей, чтобы они уцелели и шли дальше. И обесценить эту жертву — расклеившись, опустив руки, дав горю себя сломать — Воронин не смел: это было бы предательством худшим, чем если бы он бросил друга сам. Мёртвых не воротишь. Живых — ещё можно спасти. И в этом, и только в этом был теперь весь его долг, вся его служба, весь остаток смысла.

Воронин сидел до серого рассвета, не сомкнув глаз, и держал вахту за себя и за того, кого больше не было.

Под утро, перед самым рассветом, лес на той стороне стих совсем, как стихает он в этот глухой предутренний час, и Воронину на миг почудилось, что вот сейчас оттуда, из седого тумана, неслышно — как умел один лишь Кречет — выйдет он: живой, невредимый, с пустым пулемётом за плечом; подойдёт, опустится рядом на корточки, обронит своё негромкое, будничное «ну вот и я, командир», подвинет, по обыкновению, кусок получше. Воронин до рези в глазах вглядывался в редеющую мглу, твёрдо зная, что это морок, обман измученного горем рассудка, что никто не выйдет, что Кречет остался там, у реки, навсегда, — и всё-таки вглядывался, потому что не вглядываться был не в силах. Туман редел, расходился, открывал мокрые чёрные стволы, кусты, пустую тропу. Из него не вышел никто. И эта простая, тихая, окончательная пустота на том месте, где должен был — и уже не появится никогда — возникнуть друг, сказала Воронину о смерти больше и страшнее, чем все похоронки, все братские могилы и все сводки потерь, какие он видел в обеих своих жизнях и какие ему ещё доведётся увидеть.

А когда рассвело, поднял своих — пятерых — и повёл дальше — на восток, к нашим. Молча. Идти было надо.