Чужие петлицы - Роман Тард

среди всего ужаса и распада, среди гибнущего мира, у него есть это: люди, которые ему верят, и друг, который его понимает. Малость. Но в его выморочной, ни на чью не похожей судьбе и такая малость была опорой, ради которой стоило тянуть дальше.

Так прошла неделя, другая. Отряд приноровился к лесной жизни, втянулся, оброс бытом — насколько вообще можно обрасти бытом, не имея ни кола ни двора. Научились спать на ходу и просыпаться от любого чужого звука. Научились говорить вполголоса и понимать друг друга жестами. Научились есть что придётся и радоваться куску варёной конины как празднику. Воронин вёл их на восток — медленно, петляя, обходя гарнизоны и заслоны, по ночам, по азимуту, нащупывая в плотной немецкой паутине прорехи, которых становилось всё меньше. До своих было ещё страшно далеко. Но они шли. И с каждым пройденным лесным переходом Воронин всё крепче верил: выведет. Этих — выведет. Должен вывести.

А пока они шли — семеро, на восток, через занятую врагом землю, к своим. Кречет шёл головным, неслышно читая тропу, и порой, не оборачиваясь, ронял через плечо: «Тут низина, командир, обходи» — и Воронин обходил, веря этой руке, как своей.

Глава 14

«Лес»

Две недели лес держал их в себе, как держит вода — то баюкая, то грозя утопить.

Это были странные, выпавшие из времени дни. Война гремела где-то там, за лесными верстами, катилась на восток, жгла города, а здесь, в зелёном сыром сумраке, стояла своя, особая жизнь — медленная, звериная, цепкая. Отряд научился этой жизни и зажил ею: спали днём в укрытиях, шли ночью по азимуту, ели что добудут, говорили вполголоса, привыкли к голоду, к мокрым ногам, к постоянному, ровному, не отпускающему напряжению, в котором, как ни странно, тоже можно жить, если привыкнуть. Воронин вёл их к своим, на восток, медленно нащупывая дорогу в плотной немецкой паутине, и с каждым днём то ли вправду, то ли только казалось, что просветы в этой паутине делаются всё уже.

Их дружба, негромкая, мужская, без единого лишнего слова, в эти лесные дни дозрела до чего-то такого, чему Воронин и названия-то подобрать не умел. Они понимали друг друга с полувзгляда, делили самое трудное, прикрывали один другого, не сговариваясь. На привалах садились рядом, молчали — и это совместное молчание было полнее иных долгих разговоров. Кречет, скупой на слова до немоты, при Воронине будто оттаивал самую малость: то обронит что-нибудь про свою тульскую деревню, про охоту, про финскую — коротко, по-своему, без жалоб; то молча подвинет командиру кусок получше; то, заметив, что Воронин вторые сутки на ногах, сменит его на вахте без приказа, одним движением подбородка отослав спать. В этом неприметном, постоянном, надёжном присутствии другого человека, который тебя понимает и которому ты можешь доверить спину, Воронин черпал силы куда больше, чем сам признавался себе. После долгих месяцев тотального, ледяного одиночества знания — одиночества человека, который один на свете знает то, что знает, и не может разделить этого ни с кем, — у него был теперь друг. Пусть не знавший его тайны. Но настоящий.

За эти две недели Воронин узнал Кречета так, как не успевал узнать за годы иных, с кем тянул прежде лямку. Узнал, что тот из-под Тулы, из деревни с тёплым названием, что дома осталась мать да младшая сестрёнка, которым он, бывало, посылал свой аттестат; что отец помер давно, а жениться Кречет так и не успел — всё откладывал, и теперь уж, видать, не женится. Узнал, что финскую тот прошёл от первого дня до последнего, в снегах, в лыжных рейдах, и вынес оттуда не ордена, а ровное, тяжёлое знание цены человеческой жизни и цены бодрому слову начальства. Узнал его руки — сухие, точные, всё умеющие: и силок поставить, и рану перевязать, и оптику починить, и кашу сварить из ничего. Узнал его молчание — не пустое, не угрюмое, а полное, обдуманное, за которым всегда стояла неспешная работа мысли. Всё это складывалось по крупице, из коротких фраз, из общего дела, из долгих совместных молчаний, — и складывался живой человек: надёжный, основательный, настоящий, каких поискать.

Был один вечер — Воронин запомнил его потом до мелочи. Они стояли в дозоре вдвоём, на склоне над тёмной лесной балкой, и Кречет, против обыкновения разговорившись на несколько фраз, показывал ему ночной лес — не столько словами, сколько рукой, кивком: вон там прошёл кабан, трава примята; вон сова ударила, перо осталось; вон, слышишь, ручей бормочет — значит, и зверь к воде тропу набил, по ней и нам идти ловчее. Он читал этот лес, как Воронин читал когда-то карты и сводки, — спокойно, без усилия, всем нутром. И Воронину, человеку другого века, другой выучки, было в те минуты странно и хорошо учиться у простого тульского мужика тому, чего ни в одной книге не вычитаешь. Они просидели так до смены, почти не разговаривая, и Воронин, спускаясь после спать, понял вдруг, что — счастлив. Насколько вообще можно быть счастливым в окружении, в чужом тылу, на голодный желудок. Просто оттого, что рядом был этот человек.

А раз они вдвоём ходили в разведку к деревне — за хлебом, за вестями — и едва не нарвались на немецкий патруль; залегли в бурьяне у самого плетня, в двух шагах от прошедших мимо кованых сапог, и пролежали так, не дыша, плечом к плечу, целую вечность, покуда патруль не убрался восвояси. И в этой общей замершей неподвижности, в общем сдержанном дыхании, в том, как Кречет одним касанием локтя сказал ему без слов «лежи, не дёргайся, пройдут», было столько молчаливого братства, сколько иным не выпадает и за всю долгую мирную жизнь. Вернулись они тогда с хлебом и без единого выстрела, Гридя встретил их прибауткой, и всё обошлось, — а Воронин запомнил тот бурьян, то плечо рядом, то лёгкое прикосновение локтя. Теперь, задним числом, он понимал: это и было счастье. Простое, неброское, не сознающее себя счастье — быть живым рядом с тем, кому веришь, и вдвоём уйти от смерти.

И вот что было самое удивительное: про этого человека он не знал ничего. Кречет был единственный из всех, чьей судьбы не было в книгах, которые Воронин когда-то читал в той, прежней жизни. Безымянный старший сержант, один из миллионов, не попавший ни в какую историю. И оттого Воронин, привыкший знать о каждом вокруг