Великий Кузнец - 3 - Анри Олл

Раз — глубокий вдох. Два — прижимаюсь к стене, шерсть встаёт дыбом. Три — крадусь внутрь, прижимаясь к полу, сливаясь с тенью от порога.

Тепло обняло меня, как одеяло. Я замерла прямо за порогом, в небольшом проходе. Пол под лапами был тоже тёплым, деревянным, гладким, не то что земля снаружи. Передо мной расстилалось пространство первого этажа: большая комната с потолком выше, чем в любой клетке или подвале, где всех нас держали. Слева — массивный стол из тёмного дерева (на нем стояли глиняные миски) за ним печь (огромная печь из тёмного камня, её бока излучали ровное, сухое тепло). От неё и шёл этот животворный жар, я немного погрелась у неё. Справа — лестница, ведущая наверх, в темноту. В воздухе висела лёгкая дымка печного тепла, камня и запах старого дерева, чем-то пропитанным, в также запах, мха, камыша, смолы, соломы, глины, овощей и много чего еще.

Я начала двигаться, крадучись, бесшумно, точно тень. Лапы, согревшись, стали послушными, мягко ступали по доскам, не издавая ни звука. Я обошла стол, держась на расстоянии, принюхиваясь к каждому предмету. Запах самки — лёгкий, с нотками трав. Запах волка — земляной, дикий, но приглушённый. И его запах, хозяина, он был сложнее: пахло металлом (холодным, маслянистым), потом, чем-то горьковатым и сладким одновременно, как засохшая смола, и ещё… чем-то неуловимо знакомым, тёплым. Этот запах вёл наверх.

Лестница скрипнула подо мной одной-единственной доской, и я застыла, вжавшись в ступеньку, готовясь к броску назад, но в доме всё так же было тихо. Я продолжила подъём.

Второй этаж был разделён на комнаты, двери были приоткрыты. Из одной пахло самкой и свежим бельём. Из другой — волчьим духом и кожей. И из третьей, в конце коридора — им. Его запах был здесь сильнее всего, густой, успокаивающий, смешанный с запахом овчины и старого дерева.

Дверь в его комнату была приоткрыта: я проскользнула в щель, которую чуть аккуратно расширила. Комната была небольшая: окно, затянутое чем-то прозрачным (не твёрдым, как решётка), даже пропускало тусклый свет ночных небесных огоньков. В углу стояла узкая кровать на деревянных ножках. На ней под одеялом лежал он: рыжие волосы растрепались по подушке, лицо было повёрнуто набок, дыхание ровное и глубокое. Он точно спал.

А на полу, прямо у кровати, лежало оно. То самое серое, грубое, пахнущее овчиной одеяло. Оно было сброшено в угол. Запах его, смешанный с запахом хозяина, запахом той ночи в повозке, когда я впервые согрелась и уснула, не боясь, что меня вышвырнут на мороз или изобьют, пытаясь добиться от меня послушания. Это был запах безопасности?

Я осторожно подошла к одеялу, как к ловушке, обнюхала край. Пахло овцой и дымом. Я села на это серое пятно в комнате, устроившись так, чтобы видеть и лицо хозяина на кровати, и дверь. Сначала просто сидела, настороженная: уши вращались, улавливая каждый звук, его дыхание, скрип кровати под его весом, далёкий шум ветра за окном, храп откуда-то из глубины дома: наверное, волк.

Я наблюдала, его лицо во сне было другим: не сосредоточенным, не оценивающим, а спокойным, детским, беззащитным. Губы чуть приоткрыты, рыжие ресницы отбрасывали тени на щёки. Рука, высунувшаяся из-под одеяла, лежала ладонью вверх, пальцы слегка согнуты. Я смотрела на поднимающуюся и опускающуюся грудь, слушала биение пульса его сердца.

Постепенно напряжение начало уходить. Тепло от печи снизу поднималось сюда, наполняя комнату. Тепло от одеяла, впитавшее жар моего тела обволакивало меня. Запахи были знакомыми, не угрожающими. Веки стали тяжёлыми. Я боролась со сном, пытаясь держать уши торчком, но они сами опускались, прижимались к голове. Голова клонилась к лапам. Ещё мгновение… просто чтобы согреться… просто отдохнуть…

…

Я не заметила, как уснула! Сон налетел внезапно, тёплый, чёрный и бездонный. В нём не было клеток, не было грохота рынка, не было боли от печати. Только тишина, тепло и этот уже знакомый запах.

Резкий, громкий звук разорвал сон, как коготь гнилую ткань. СКР-РИ-ИП! Громкий, протяжный скрип, будто огромная дверь или ворота. Я взвилась с одеяла, сердце заколотилось где-то в горле, шерсть и волосы встала дыбом по всему телу. Глаза, мгновенно привыкшие к полумраку, метнулись по комнате.

Он ещё спал, но его дыхание изменилось: стало прерывистым, он повернулся на другой бок, что-то пробормотал сквозь сон. Снизу, из глубины дома, послышались другие звуки: шаги (тяжёлые, это волчий), голос самки (сдержанный, сонный), звон посуды.

Рассвет. Они уже проснулись! Как я не услышала?

Мысль ударила, ясная и холодная, как утренний воздух. Сейчас, возможно, сюда зайдут и увидят. Или хозяин проснется. Что они сделают? Выгонят? Накажут печатью? Возьмут за волосы и вышвырнут обратно? Мысли путались…

Не дожидаясь, не раздумывая, я сорвалась с места. Одеяло сбилось подо мной. Одним гибким прыжком к двери. Пригнувшись, проскочила в коридор. Внизу уже горел свет, слышались голоса. Лестница — скрипучая ступенька! Но я уже не таилась, я бежала, скользя по ступеням, ловко минуя скрипучую, прижимаясь к стене. Первый этаж промелькнул, как в тумане: самка у печи что-то помешивала в котле, волчий человек стоял спиной, расправляя плечи. Я проскочила за его спиной, в самый дальний угол, к открытой двери. Как он меня вообще не заметил? Удача?

Ранее утро снаружи было серым, влажным, трава блестела росой. Холодный воздух обдал лёгкие и тело после уютного тепла дома. Я рванула вперёд, не оглядываясь, по мокрой от росы траве, к темноте кустов у самого края пруда. Ветви, покрытые колючими листьями и паутиной, сомкнулись за мной. Я зарылась в самую гущу, туда, где земля была холодной и влажной, свернулась, стараясь сделать себя как можно меньше, и затаила дыхание.

Однако уже не было так холодно и летнее тепло быстро брало вверх над ночным зверем хлада. Только теперь, в укрытии, я почувствовала, как дрожит всё тело: не от холода, а от страха. Запах дома ещё был на шерсти: запах тепла, овчины и его сна. Я прижалась мордой к лапам, слушая, как из дома доносятся голоса. Они не кричали, не звали, никто не вышел искать. Все обошлось.

Глава 27

Первый день в новом доме I

Я проснулся рано утром в новой постели. Сон был глухой, глубокий, как будто после долгой дороги, но не потому, что тело отяжелело