Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— В какой?

— В сельхоз. В Красноярске. — Она обходила трактор. — У тебя голова работает. Здесь ты будешь всю жизнь варить чужие сеялки по ночам, и тебе за это скажут спасибо. Один раз.

Я усмехнулся.

— А там?

— А там ты через пять лет будешь главным инженером. И тогда сеялки будут варить по твоему распоряжению, а не по твоей доброте.

Я стоял и смотрел на неё.

Она была красивая. И умная. И говорила совершенно правильные вещи, и в первой жизни я бы, наверное, влюбился в неё насмерть на этом самом месте.

А сейчас я слушал и думал: интересно, зачем ты приехала.

Потому что дочери председателей не ездят через восемь километров грязи на белых брюках, чтобы дать карьерный совет незнакомому трактористу.

— Спасибо. Подумаю.

— Не подумаешь. — Рая надела очки. — Ты уже решил. Я вижу.

Она пошла к машине, а потом обернулась.

— Лыткин. А правда, что ты Журавлёву в клубе вломил?

Ах вот оно что.

— Правда, — сказал я.

— С одного удара?

— С одного.

Рая помолчала.

— Он мне про это не рассказывал. Ни слова.

И уехала.

Я стоял на краю поля, весь в мазуте, и смотрел, как оседает пыль за председательским УАЗом.

И думал, что вот сейчас, кажется, я сделал что-то очень глупое.

Только пока не понял что.

Глава 12

Двадцать третьего мая я закрыл свою площадь.

Последнюю загонку добивал в темноте, при фарах, хотя мог оставить на утро. Не оставил — просто хотелось закончить.

Дошёл до края, развернулся, выключил высевающие аппараты, проехал холостым до края поля и заглушил.

Стало очень тихо.

Я вылез из кабины и сел на гусеницу.

Была половина двенадцатого. Над полем стояла луна, ущербная, но яркая, и от трактора шло тепло, и пахло соляркой и землёй.

Двести восемнадцать гектаров за девять дней.

Я достал тетрадь и записал: «23 мая. Закончил. 218 га. Простои за весь сев — 4 часа 10 минут».

Четыре часа десять минут за девять дней. У Дудника за то же время вышло восемнадцать часов, и это с учётом того, что мы ему сеялку заварили.

Посидел ещё, покурил.

Потом поехал на стан.

А бригада не закончила.

Двадцать четвёртого работали все, кто мог. Двадцать пятого — тоже.

У нас оставалось непосеянного гектаров шестьдесят, и это были не худшие земли, а самые дальние.

Двадцать четвёртого утром Лапин собрал всех на стане.

Он приехал рано, часов в шесть, и выглядел так, будто не спал двое суток. Наверное, и не спал.

— Значит, так. — Лапин не стал садиться. — Осталось шестьдесят два гектара. Сроки заканчиваются завтра.

Все молчали.

— Кто может взять дополнительно?

Тишина.

Девять дней по двенадцать-четырнадцать часов. Мужики сидели на брёвнах серые, с красными глазами, и от них несло так, что мыться им было явно некогда.

Взять дополнительно — это ещё сутки почти без сна.

— Виктор Андреич. — Дудник говорил хрипло. — Я не потяну. Я вчера в кабине заснул, чуть в лог не ушёл.

— Понял.

Мещеряков молчал, глядя в землю.

Твердохлеб сказал, что у него сеялка на честном слове.

Мишка вообще спал сидя, прислонившись к вагончику.

Я посчитал в уме.

Шестьдесят два гектара. Мой агрегат при полном захвате даёт двадцать четыре в смену. Значит, два с половиной дня. Или полтора, если работать сутки.

Полтора дня — это как раз до двадцать пятого включительно.

— Я возьму.

Лапин посмотрел на меня.

— Ты своё закрыл.

— Закрыл.

— Ты девять дней отработал.

— Отработал.

— Ты понимаешь, что это сутки без сна?

— Понимаю. Мне двадцать два года, Виктор Андреич. Я после суток сплю шесть часов и хожу как новый.

Мужики зашевелились.

И вот тут Мишка — который спал — открыл глаза и сказал:

— И я возьму.

— Ты спишь, — заметил Лапин.

— Я не сплю. — Мишка поднялся. — Я думаю с закрытыми глазами.

Мы работали тридцать один час.

Первые двенадцать были нормальные. Работа как работа.

Потом стало интересно.

Часам к десяти вечера у меня начало двоить в глазах на разворотах — не сильно, но край поля вдруг оказывался не там, где я его видел секунду назад. Я сбавил и стал считать вслух: раз-два, поворот, раз-два, сошники. Помогало.

К полуночи я поймал себя на том, что разговариваю с трактором. Не мысленно — вслух, полным голосом. Хвалил его. Он это заслужил, но всё-таки.

В час ночи мы поменялись, и я лёг на пол кабины.

Пол в ДТ-семьдесят пятом — это рифлёное железо площадью примерно с газету, и лежать на нём можно, только сложившись вдвое и подсунув под голову свёрнутую фуфайку. Плюс шум. Плюс трясёт.

Я заснул мгновенно.

И проснулся через три часа оттого, что Мишка тряс меня за плечо и орал, перекрывая дизель, что заканчивается зерно.

Вылез, постоял, подержался за гусеницу, пока мир не встал на место. Умылся из канистры ледяной водой — лучшее, что было за сутки, — и пошёл принимать зерно.

Пашка был с нами до полуночи, потом я его отправил домой, и он ушёл, огрызаясь.

К вечеру двадцать пятого закрыли сорок один гектар.

Оставалось двадцать один.

И тут у нас лопнул шланг высокого давления.

Лопнул красиво: с хлопком, масло ударило веером, и мне досталось горячим по руке и по щеке. Ожог был ерундовый, но обидный.

Мишка сел на землю и стал длинно ругаться.

Без гидравлики сошники не поднять. То есть развернуться ты не можешь, начать новый гон не можешь, и вообще ничего не можешь.

Запасного шланга не было. В мастерской — восемь километров и ночь.

— Ну всё. — Мишка сплюнул. — Приехали.

Я сидел и смотрел на этот шланг.

Лопнул он посередине, не по концевику. Это было хорошо.

— Миш. У нас трубка есть?

— Какая трубка?

— Любая. Металлическая, миллиметров двенадцать наружным.

Мишка подумал.

— В вагончике от печки труба.

— Тонкая.

— Ещё… — Он замялся. — У Твердохлеба в ящике был кусок медной. Он ей что-то…

— Тащи.

Через сорок минут шланг был отремонтирован.

Не по-человечески, конечно. Я отрезал повреждённый кусок, вставил внутрь обеих половин отрезок медной трубки и обжал соединения проволокой в шесть витков — накрутив её так туго, как только мог, плоскогубцами,