Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Месяца эта конструкция не выдержала бы. Она вообще, если по-честному, не должна была выдержать и часа.

Но нам надо было двадцать один гектар.

Я запустил гидравлику на минимальном давлении и посмотрел.

Сочилось. Каплями.

— Пойдёт.

— Петь, оно ж брызнет.

— Не брызнет, если давление не поднимать. Будем поднимать сошники медленно.

Мишка посмотрел на меня.

— А если брызнет?

— Тогда встанем.

Мы досеяли в шесть утра двадцать шестого.

То есть на день позже срока — но Лапин потом сказал, что двадцать шестое ещё считается, потому что двадцать пятое было субботой, и в район отчитывались по неделе.

Я не очень понял эту арифметику. Но спорить не стал.

Последний гон мы шли уже на рассвете.

Небо было розовое, над логом стоял туман, и мы шли по краю поля, а за нами оставалась ровная строчка.

Я вёл, Мишка стоял на подножке.

Он не должен был там стоять — он должен был спать, — но он стоял, вцепившись в поручень, и смотрел вперёд, и лицо у него было такое, какого я у него до этого не видел.

Мы дошли до края.

Я остановил трактор, выключил всё и вылез.

Мишка слез следом.

Мы стояли на краю поля в шесть утра, оба чёрные, оба на ногах вторые сутки, и смотрели на засеянное.

— Всё?

— Всё.

Он сел прямо на землю.

Потом лёг.

Потом сказал в небо:

— Слышь, Петруха.

— Что?

— Я в жизни так не работал.

— И как?

Мишка подумал.

— Спать хочу, — сказал он.

И заснул. Прямо там, на краю поля, на голой земле, и я его будил минут пять и не разбудил, и в итоге дотащил до кабины и там уложил.

В село мы вернулись к девяти.

Я поставил трактор, и меня качало.

Двадцать два года — это, конечно, хорошо, но тридцать один час есть тридцать один час, и тело у меня было чужое, ватное, и в глазах стояла муть.

Я умылся у бочки.

И увидел Семёныча.

Он стоял у ворот мастерской и смотрел на мой трактор.

Не на меня.

Я подошёл.

— Здравствуйте, Иван Семёныч.

Он не ответил.

ДТ стоял грязный, в мазуте и в пыли, стекло треснуло на третий день и было заклеено лентой, а на шланге у меня была намотана проволока в шесть витков.

Семёныч обошёл его кругом. Присел у ходовой, потрогал каретку. Ту самую.

Заглянул под днище и там задержался. Долго. Я уж думал, он что-то нашёл.

Поднялся, отряхнул руки о штаны.

— Двести восемнадцать?

— Двести восемнадцать. Плюс шестьдесят два за бригаду.

— Двести восемьдесят.

— Ну да.

Семёныч помолчал.

— Это лучший результат на бригаде за девять лет.

— За девять?

— За девять. — Он смотрел мимо меня. — В семьдесят третьем Гриша Мещеряков, отец Ивана, сделал двести шестьдесят. На старом ДТ, ещё на пятьдесят четвёртом.

Он замолчал.

Я стоял и ждал, потому что видно было, что он не договорил.

— Батька твой в семьдесят первом двести сорок сделал. Я с ним тогда работал.

Он неопределённо махнул рукой в сторону трактора.

— Он так же вот. Заведёт и стоит слушает. А мы ржали.

Я молчал.

— Он говорил: она сама скажет, чего ей надо. Только слушать некому. — Семёныч усмехнулся одними губами. — Мы думали, дурит.

Он постоял.

Потом сказал, ни к чему:

— А я в отпуске был.

— Когда?

— В феврале. В Абакане, у сестры, первый раз за шесть лет собрался. — Он поскрёб щетину. — Приехал — уже похоронили.

Я поднял голову.

Он смотрел на ворота мастерской.

— Домкрат у нас один был. Гидравлический, польский, хороший вообще-то домкрат.

И опять замолчал.

— Тёк?

— С осени тёк. — Семёныч сказал это ровно, без выражения. — Я Зайцеву говорил. Зайцев тогда завмастерской был… нет, вру. Он в семьдесят четвёртом стал. А тогда механиком ходил ещё. Ну неважно.

— И чего?

— И ничего. Списывать надо, а списать — это акт, комиссия, район. — Он пожал плечами. — Проще чурбак подложить.

Я молчал.

— Четыре раза я ему говорил, — добавил Семёныч уже совсем в сторону, будто себе. — Или пять.

Он потоптался.

— Ты его не помнишь, наверное. Мал был.

— Помню.

— Ну и хорошо.

Он повернулся и пошёл в мастерскую.

А потом остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Шланг перемотай. Он у тебя на проволоке. Я тебе новый найду.

И ушёл.

Я стоял у трактора и не мог сдвинуться с места.

Отца я почти не помнил. Запах помнил, руки, как он меня подкидывал к потолку и мать кричала, что уронит. А человека — нет.

Оказалось, он делал двести сорок гектаров.

И слушал двигатель, а над ним ржали.

И Семёныч это помнит одиннадцать лет.

Про домкрат я, между прочим, тоже не знал. Мне тогда сказали — несчастный случай. Тринадцать лет, что мне ещё говорить.

Я сел на гусеницу и просидел так минут двадцать. Мимо ходили люди, кто-то здоровался, я, кажется, отвечал.

Двадцать седьмого мая объявили окончание сева.

Отчёт ушёл в район. По колхозу «Заря» — вся яровая площадь в срок, три тысячи двести гектаров.

Двадцать восьмого была планёрка.

Планёрка была в конторе, в кабинете председателя, и меня туда позвали впервые в жизни.

Позвали, честно говоря, не меня одного — там было человек пятнадцать: специалисты, бригадиры, парторг, и от механизаторов трое, включая Дудника и меня.

Я сидел у стены и рассматривал кабинет.

Кабинет был большой. Стол буквой Т, ковёр, портрет Брежнева, переходящее знамя в углу, сейф. На столе телефон и второй телефон, вертушка.

А ещё на подоконнике стоял фикус — здоровенный, в кадке, и явно чей-то любимый, потому что листья у него были протёрты до блеска. Я потом узнал, что за ним ходит секретарша Нина Петровна и что фикус этот старше половины присутствующих. Его привезли из района в шестьдесят четвёртом.

Ни к чему я это, конечно, рассказываю. Просто сидел и на него смотрел, пока ждали опоздавших.

Планёрку Аркадий Павлович вёл хорошо.

Растекаться не давал никому. Спрашивал коротко, решал сразу, и было видно, что он это делает каждую неделю пятнадцать лет подряд и мог бы вести её во сне.

Я сидел и думал, что он бы отлично пошёл начальником цеха. Или